Книга Отпусти меня, страница 31 – Литтмегалина

Ясень рассмеялся.

— Да, я понимаю, как это для тебя выглядит. С моей стороны картина менее радужная. Я живу в ровеннском анклаве, увешанном камерами, и полицией, дежурящей круглосуточно, чтобы нас не вырезали к чертовой матери. Сколько бы мне удалось продержаться, забреди я в один из отдаленных грязных райончиков, вроде того, где ты ходишь ежедневно? Из желающих пнуть светлокожего по почкам выстроилась бы очередь. В Ровенне я был любителем прогулок. А здесь я просто меняю стены квартиры на стены больницы и обратно. Порой я чувствую себя так, как будто отбываю тюремный срок.

«Не нравится — вали отсюда!» — хотела было сказать Надишь, но прикусила язык. Она осознавала, что Ясень на его позиции перерабатывает вне всякой нормы. Если он уедет, никто не встанет на его место, во всяком случае сразу. А это значит, что люди будут страдать и умирать.

— Наши пациенты… особое удовольствие, — продолжил Ясень. — Вот, например, тот парень, которому мы ампутировали руку в прошлую пятницу… даже загибаясь от боли, он жег меня глазами. С какой детской, незамутненной радостью он пустил бы меня под нож. Но все получилось как раз наоборот — это я его порезал, — Ясень хмыкнул, как будто находил данное обстоятельство забавным. — Врачи скорой помощи вооружены огнестрельным оружием — и все равно их периодически убивают. В случае ровеннских женщин опасность пребывания в этой стране возрастает в несколько раз — их воспринимают как добычу. Поэтому едут сюда только самые безрассудные.

Надишь было странно слышать о безрассудстве применительно к тем сдержанным, отстраненным ровеннским женщинам, которых она встречала в Кшаане. Вот Астра, например. Неужели Астра — безрассудная?

— Если дело не в деньгах и ровеннцам в Кшаане плохо, зачем же ты приехал?

Ясень отпил вино и криво усмехнулся.

— Наверное, десять ампутаций в неделю имеют к этому какое-то отношение… К тому же я всегда был немного сумасшедшим. Единственный на курсе, кто регулярно выкидывал что-то из ряда вон. Узнав о моих планах, коллеги нисколько не удивились, хоть и заявили, что я спятил окончательно. Видишь ли, даже если кто-то из них теоретически был бы готов смириться с ненормальным рабочим графиком и опасностью для жизни, то желающих пообщаться с крикливыми истеричными кшаанцами не нашлось бы в принципе.

Надишь нахмурилась.

— Сколько пренебрежения.

— К тебе это не относится. Ты не такая. Тебя воспитывали ровеннцы, ты говоришь на нашем языке. Ты похожа на нас.

— Последнее, чего я хочу, так это быть похожей на вас.

— Тогда разучись читать, заведи пятеро детей и воспитывай их в грязи.

— Не смей так говорить о моем народе! — Надишь с такой силой стукнула кулаком по столешнице, что ее бокал подпрыгнул. Это была чрезмерная экспрессия, и Надишь осознала, что действительно ощущает себя несколько разболтанной.

— А я неправ? Ты сама не осознаешь, как далека ты от «твоего» народа.

— Но и такой, как вы, я не стала.

— Да. Застряла где-то посередине. Некомфортная позиция, верно? — Ясень просверлил ее взглядом.

Пряча растерянность, Надишь жадно отпила вина.

— Мы говорим не обо мне, — буркнула она.

— О нет, теперь мы говорим именно о тебе. Каждая прочитанная книга отдаляет тебя от них. И приближает ко мне.

— О каком сближении с тобой может идти речь? Я никогда не прощу тебя. Как вообще можно простить тебя после того, что ты со мной сделал?