Книга Отпусти меня, страница 362 – Литтмегалина

В то же время…

Что она сама чувствовала? Все эти долгие четыре года, припоминая ту квартиру, цвета снега и морской волны, она испытывала саднящее ощущение в сердце. Одна мысль, что она больше никогда не увидит Ясеня, заставляла ее дискомфорт усиливаться. Она может выйти из тюрьмы, стать финансово независимой, но это не избавит ее от ощущения несвободы — подобно наркоману, она была в плену неутоленной страсти. А что Ясень? Был ли он свободен, живя от открытки до открытки? Очевидно, что нет. Пока Надишь была заключена в настоящей тюрьме, он пребывал в своей собственной, ментальной.

Если она вернется к Ясеню, они оба насытятся и успокоятся. Впрочем, это не означает, что жизнь станет безоблачной. Ясень будет манипулировать и указывать — потому что такова его натура. Надишь будет бунтовать, впадать в гнев и еще тысячу раз назовет его мерзким, противным, гадким и еще каким-нибудь докторишкой. Но так ли в действительности ее угнетали их конфликты? Что, если ссоры просто добавляли в отношения живости? К тому же Ясень готов сделать для нее очень многое. Привязав себя к нему, взамен она получит массу возможностей... свободу действий, которую раньше и вообразить не могла.

Надишь снова села, продолжая раздумывать.

Любая сильная привязанность сочетала в себе освобождение и порабощение. Предоставляла возможности с одним человеком и обрубала с другими. Приносила радость, но к радости примешивались раздражение и обида. Вероятно, отличие между стоящими отношениями и теми, что требуется прекратить, выражалось лишь в соотношении хорошего и плохого…

Внезапно очнувшись, Надишь осознала, что уже сделала выбор — в ее ладонях лежал чек, разорванный на мелкие кусочки.

* * *

В ту ночь Надишь не удалось уснуть вовсе. Глядя в темноту широко раскрытыми глазами, она поглаживала кончиками пальцев статуэтку Урлака, лежащую возле ее лица на подушке. Голова была полна мыслями о Ясене, Ровенне, будущем. Тюремный период ее жизни практически закончился, и, надо признать, он был неожиданно неплох. Три с половиной года спустя она выглядела ровно так же, как до кошмарных событий в больнице: вес пришел в норму, в волосах появился блеск, губы снова научились улыбаться. Гортензия была совершенно права — все чинится, даже люди. Надишь определенно починилась.

На следующий день Верба пришла проводить ее и принесла ее вещи, все это время хранившиеся на складе.

— Что там накалякал твой возлюбленный клофелинщик?

— Попросил прощения и предложил деньги в качестве компенсации за моральный ущерб.

Верба присвистнула, услышав сумму.

— Так ты его простила?

— Уже очень давно.

Под пристальным, откровенно вожделеющим взглядом Вербы Надишь переоделась в старое выцветшее красное платье. Застегнув ремешки сандалий, она взяла свою плетеную сумку и сложила в нее самые полюбившиеся учебники, статуэтку Урлака, письмо Ясеня и стопку открыток. Это да плюс документы — вот считай и все ее вещи.

— Что будешь делать с деньгами?

— Деньги — это был первый вариант. Я выбрала второй и улетаю к нему — он прислал мне билет.

— В Ровенну?

— Да, в Ровенну. В Торикин.

— Хм, — задумалась Верба. — Будем честны — если ты согласишься жить с ним, он потратит на тебя гораздо больше. И все же это несколько странно — возвращаться к человеку, который такое с тобой вытворил.