Книга Гнилое яблоко, страница 36 – Литтмегалина

— Меня всегда удивляли такие недоноски, как ты.

— С чего бы? – с вялым интересом осведомился я, глядя в кастрюлю. Ну и жуткое же варево у нас получалось. Мы набросали туда чуть ли не все, что у нас было, за исключением печенья. Но пахло, вроде, неплохо. Я подумал и всыпал в кастрюлю щепотку перца.

— Да воображаете о себе много и верите в собственные бредни до тех пор, пока вас не запинают обратно в ту яму, из которой вы повылезли.

— Еще не факт, что запинают. То силы в ногах не хватает, то мозгов, чтобы понять, куда пинать.

Взгляд Отума метнулся к моему лицу; удивительно, как остро я ощущаю, когда Отум смотрит на меня.

— Ты вернешься в тот поганый городишко, где я тебя встретил, и станешь как все они там.

От этого дерьмового разговора у меня уже кулаки ныли. Есть что-то жалкое в двоих, относящихся друг к другу по-скотски, повторяющих наскучившие гадости и не способных заткнуться, потому что между ними влечение страшной силы.

— Все-то ты знаешь, Отум.

Отум усмехнулся с видом надменного судьи, упивающегося убежденностью в собственной правоте, и я сказал, внутренне леденея от гнева:

— Я не стану, как они, Отум.

— Станешь, – уверенно заявил Отум. – Будешь считать бутылки, сбиваясь после пятой, и спьяну потонешь в бочке для дождевой воды у себя в огороде лет эдак в двадцать семь, не врубаясь до последней секунды включительно, что с тобой происходит. Считаешь, ты так и останешься тихоней с графоманскими наклонностями, весь такой умный среди окружающих тебя никчемностей? Нет. Однажды ты сольешься с фоном. Пополнишь собой численность уродов в городе уродов.

Злость обрушилась на меня, как морской вал, и вокруг все потемнело.

— Нет, – сказал я.

— Ха. С чего такая уверенность?

— Потому что я НЕ такой, как они. И никогда не буду. Я вырвусь, я много делаю для этого, – я волновался, что выдавал мой голос, и в глазах Отума проявилась насмешка. – Я учусь… я не общаюсь с ними… я никогда даже не пробовал алкоголя!

Не понимаю, что так рассмешило Отума, но он заржал во всю глотку, мудила.

— Каким правильным может быть сын алкоголика. Некоторое время.

Я представил, как ударяю Отума по лицу. Потом еще раз и еще. Наверное, так мне и следовало поступить, уж точно не оправдываться, но я сказал:

— Мой отец не был алкоголиком. Он…

(молчи, незачем этим делиться)

— … он вообще не должен был оказаться в Рарехе.

— Да ну?

— Он приехал туда по работе.

— И остался, да?

— Он не смог выбраться… он упал, как… как в выгребную яму.

— Физически никто его не держал.

Отум не понимал. Я не мог объяснить ему, да и не хотел объяснять. Я собрал историю моего отца по крупицам, копаясь в собственной памяти и вымаливая подробности у матери. Рассказ о человеке, приехавшем в глухой городишко с женой и двумя маленькими детьми… «Только на два месяца».

И дни тянутся ужасно медленно, и он не знает, чем занять себя после работы, но ничего и не хочется, и каждую минуту его окружают серость и влажный холод. Даже когда он включает все лампы в комнате, ему слишком темно.

Он застревает в собственной апатии, забывает, как можно говорить с кем-то подолгу, открывая свои мысли. Он все еще любит своих жену, детей, но одновременно ему совсем нет до них дела. Он долго бродит один по унылым улицам, считает, сколько дней осталось до отъезда, и иногда на него накатывают волны удушья. Он не может сказать, что здесь так омерзительно, невыносимо, что раздирает его до костей. Так же необъяснимо противно, наверное, прикасаться к холодному мертвому телу сквозь тонкий слой полиэтилена.