Книга Синие цветы I: Анна, страница 215 – Литтмегалина

Я понимал, что Илариус приставлен ко мне не просто так. Он натаскивал меня, как охотничьего пса. Он учил меня пользоваться моими способностями, но не только. Он также очень много рассказывал мне о Роване: ее историю, легенды, сказки, о ее богах и демонах, чудесах и ужасах. Я чувствовал, как в моей душе черное и белое начинают отделяться друг от друга. Со временем они заняли в моей голове свои места, одно слева, другое справа, подобно тому, как мое природное добродушие и втиснутая в меня злоба разместились в моей душе напротив друг друга.

Неожиданно начала возвращаться память. Вспоминались книжки, игрушки, моя сестра (у меня была сестра!), лицо моей матери и вскоре – отца. Но утерянные фрагменты того кошмарного дня и события нескольких последующих суток я так и не смог восстановить. Впрочем, не то чтобы я стремился пролить на них свет.

Илариус начал выводить меня за пределы лаборатории – я по-прежнему жил там, но теперь в настоящей комнате, а не в камере. Мне было уже шестнадцать, и за четыре года я забыл, как это – снаружи. Небо казалось таким высоким. Даже слишком. Конечно, мы бывали только в безлюдных местах, так как я представлял для людей потенциальную опасность.

Однажды Илариус позволил мне искупаться в речушке, на которую мы случайно набрели в лесу. Все воспринималось иначе теперь, когда я знал правду. Я чувствовал Силу в потоках воды, знал, что моя кожа впитывает ее. Как вода, Сила была прозрачной и чистой, но мгновенно чернела, смешиваясь с грязью внутри меня. Но я надеялся, что когда-нибудь меня промоет дочиста, и старался не страдать из-за того, что не могу изменить. Просто наслаждался жизнью. Свободой!

— Фактически, ты маленький бог. Да, ты ограничен в возможностях и привязан к определенному пространству, но – бог, – сказал мне Илариус, когда после купания я вышел на берег, улыбаясь до ушей.

В Роване я был изуродован; но только в ней мог быть излечен. Если какая-то тяжесть еще оставалась в моем сердце, то Илариус извлекал ее – камешек за камешком. Расчетливо и целеустремленно он взращивал во мне любовь к Роване, приучал меня быть ей преданным, как и он сам. Он как будто говорил мне: «Она – это я, а я – это все, что у тебя есть».

Позже он начал брать меня с собой в поездки. Он показал мне обнесенные колючей проволокой, оставленные людьми города, руины которых населяли неугасающие призраки. Зрелище было угнетающее.

— Это неотъемлемо, это часть реальности, это то, что должно быть, – убеждал меня Илариус, хотя его лицо было совсем серое. – Люди склонны противопоставлять – созидание и разрушение, жизнь и смерть. Но эти явления не являются чем-то взаимоисключающим, они половинки целого, одно не существует без другого. Когда Бог вдохнул жизнь в свои творения, он обрек их на смерть, ведь все живое рано или поздно погибнет. Понимаешь? Каждая мать – убийца своего ребенка, но кто скажет, что она желает ему зла?

— А сам Бог умирал когда-нибудь?

— Много раз. Как и все мы.

По ночам, после целого дня разговоров и прогулок, все еще слыша ветер и шелест травы, я размышлял об Илариусе, ставшем для меня одновременно семьей и другом. Наверное, его можно было назвать фанатиком, националистом, но я завидовал его любви к своей стране. Эта привязанность была для него основой, твердью под его ногами, и жизнь никогда не казалась ему зыбкой, как болото. Его чувство дома распространялось на многие и многие километры, едва ли не на всю территорию страны, а я даже свою комнату не ощущал своей, хотя после того, как убрали кресло с фиксаторами, она стала выглядеть совсем как обычное жилье. О лаборатории напоминала только западная стена – непроницаемая с моей стороны, снаружи она была полупрозрачной.