Книга Синие цветы I: Анна, страница 234 – Литтмегалина

— Микель отдал мне несколько альбомов из его коллекции, – сообщил он мне. – Я изменил свои взгляды на тяжелую музыку.

Прощаясь, Дьобулус поцеловал меня в губы. Это был лишенный сексуальности, бодрящий поцелуй, как будто Дьобулус пытался вдохнуть в меня свои уверенность и силы. Он надолго задержал в объятиях Науэля, потом притянул к себе его голову и поцеловал в лоб. Науэль сказал ему что-то по-ровеннски.

— Я тоже, – ответил Дьобулус. – Буду ждать твоего возращения.

— Я постараюсь, – неуверенно пообещал Науэль. – И спасибо тебе.

Мы попрощались с Микелем, который выглядел расстроенным, и сели в машину. Когда мы отдалились на порядочное расстояние, я знала, что Дьобулус все еще стоит на продуваемом ветрами шоссе, глядя нам вслед. Мне было грустно. Ненавидя Дьобулуса первые две недели, в последующие две я успела привязаться к нему и его дому, полному ретро-уюта. Хотя Дьобулус не назвал мне свою основную черту, я догадалась сама: двуликость.

Погода стояла отвратительная: снег запаздывал, зато дожди шли ежедневно. Волосы у меня все время пушились от влаги. После недели в грязи я была почти простужена (то слабость накатывала, то горло начинало першить), и так же мрачна, как декабрьское небо. В старые добрые деньки я бы попыталась выдохнуть свое уныние вместе с сигаретным дымом, а теперь оно просто копилось внутри. Стоят ли эти мучения сомнительной радости обладания чистыми легкими? Спокойствие Науэля только усиливало мое напряжение – время уходило впустую, нашего таинственного волчонка Флавверуса могли уже десять раз убить, а все что (теоретически) могло нас к нему вывести – туманная фраза со спинки парковой скамейки, сохраненная в записной книжке Науэля. Впрочем, Науэля не оставляло ощущение, что фраза ему знакома.

— Если бы ты вспомнил, откуда она, думаешь, это бы нам помогло? – спросила я.

Мы завтракали в веселенько обставленном кафе и листали журналы, словно у нас вообще никаких проблем (ну, разве что кроме идущей по нашему следу стаи убийц). Судя по конфетти и спиралькам серпантина, рассыпанным на полу, накануне здесь отмечали день рождения.

— В любом случае сейчас я не могу вспомнить, – один за другим Науэль вскрывал пакетики с сахаром и высыпал их содержимое в свой кофе.

— Что же мы будем делать?

— Дай мне время, – подумав, Науэль сгреб и мои пакетики с сахаром.

Я не возражала. Я любила кофе горький, как моя жизнь.

— Дождь, – сообщил Науэль, отпивая из чашки и глядя в окно без какого-либо интереса. – Ненавижу дождь, потому что джинсы пачкаются. Этой ночью мне приснился дебильный сон, – сказал он минуту спустя, опустошив четвертый пакетик сахара. – Что я мультяшка в окружении других мультяшек. У меня был большой молоток, которым я бил всех по головам, и головы лопались. Бабах. Как воздушные шары.

— И мозги радостно разлетались во все стороны? – предположила я.

— Что ты. Мозгов у них и в помине не было. Этот сон заинтересовал бы моего психотерапевта.

— Какого из них?

— Каждого, – Науэль направил скучающий взгляд на телевизор, подвешенный на стену. – Почему они показывают всякую херню, когда я хочу мультики?

— Я надеюсь, это риторический вопрос.