Книга Синие цветы I: Анна, страница 329 – Литтмегалина

— Моя мать всегда опасалась, что однажды я собьюсь с пути. Когда она узнала, что я залетела, она сказала: «Так я и знала, потаскушка». Но я не была потаскухой. Мне просто хотелось нравиться.

— А мне хотелось ненравиться.

— Это правда, что ты прожил целый год в сексуальном воздержании? Ирис рассказала мне.

— Ну, если Дьобулус не в счет…

— Поражает воображение почище мистических статеек в газетах. Как так получилось?

— Не знаю. Просто однажды все достало. Какие-то люди. Чужой запах. Мокрые простыни. Наверное, я просто прошел эту фазу, – Науэль кривовато усмехнулся. – Я не считаю, что секс грязен сам по себе. Скорее, ты пачкаешься о сволочей, с которыми трешься. То есть это некоторые люди грязные.

Порой рассуждения Науэля звучали так же жестоко, как прежде, но верил он в них все меньше. Он как будто боялся спрятать свои клыки и когти, все время ворчал на мир, демонстрируя, что готов защищаться. «Не люблю, когда меня трогают. Ненавижу», – говорил он, однако, стоило мне прикоснуться к нему, отзывался всем телом. Ученые так и не установили, где находится душа, но в случае Науэля она однозначно находилась под поверхностью его кожи – я каждый раз ощущала ее под кончиками пальцев. С Науэлем я чувствовала себя любимой… Искренне, страстно, нежно любимой на тот краткий период времени, что он мог себе позволить. И в моем мозге пульсировали слова: «Хрупкость. Быстротечность. Шаткость».

По ночам я опускала голову на его костистое плечо и, вглядываясь в темноту, превращалась в одно громадное сердце. Оно вибрировало и глухо стучало, занимало собой всю комнату, но все равно не могло вместить всю мою любовь в себя, и я старалась не вспоминать, как порой Науэль смотрит на стеклянную трубку, до тех пор, пока его глаза не становятся такими же голубыми, как порошок в ней. А потом я засыпала, и мне снились синие цветы. Сны были настолько реальны, как будто цветы действительно прорастали в этой комнате. Их лепестки были призывно раскрыты и источали мерцание. Они звенели, и шуршали, и доводили меня до истерики. Они нашептывали, что все будет хорошо, и я должна забыть о своих тревогах, и когда я слышала, как они лгут мне, я понимала, что лгу себе тоже. В одном из снов я начала рвать их, но стебли были жесткими и не поддавались, я только ранила ладони и пальцы. Науэль разбудил меня и обнял, потому что я плакала во сне. Я прижалась к нему, но еще долго не могла успокоиться, продолжая рыдать.

Дни пролетели слишком быстро, и в последний вечер мы старались не думать, что ждет нас в будущем. Завтра мы покидали страну, и перед вылетом следовало бы хорошенько выспаться, но, напротив, мы легли спать позже обычного. Занялись сексом, но как-то отстраненно – каждый думал о своем. Затем Науэль обнял меня, и я растеклась возле него, рассыпалась, как песок. Некоторое время он напряженно думал о чем-то, и я слышала, как тикает в его голове. Тик-так, тик-так. Точно часовой механизм бомбы. Он просчитывал варианты, он искал выход, блуждая по комнате без окон и дверей, архитектором которой был он сам. Потом он заснул.

Я проснулась от того, что он прижимает меня к себе так крепко, что я начинаю задыхаться. Я отпихнула его ладонями и, посмотрев на Науэля, с удивлением обнаружила, что он спит. Снова притиснув меня к себе, он коснулся губами моего уха, прошептав…