Книга Синие цветы I: Анна, страница 52 – Литтмегалина

Я взяла четвертую папиросу, отпила из бокала и поперхнулась, обнаружив, что с вина мы перешли на что-то покрепче.

— И все нормальные… – Науэль надавил на это слово, размазал его, как муху, – естественно, сказали, что он стал убийцей, потому что был транссексуалом, а транссексуалы сказали, что он убил, потому что был психопатом.

— А что сказали психопаты? – заинтересовался Фейерверк.

— Я не знаю, что сказали остальные, но лично я говорю, что когда фильм выйдет, это будет бомба! – Науэль вдруг пришел в страшное оживление. Он готов был вскочить и начать размахивать руками. Меня радовало, что он наконец-то сбросил свою эмоциональную заторможенность, пусть и далеко не естественным способом, но настораживало, что близорукий, расфокусированный взгляд Науэля иногда упирался во что-то позади меня. Оборачиваясь, я не находила ничего заслуживающего внимания – только серая дощатая стена. – Какую отборную однополую порнуху мы с Янисом протолкнем на большой экран! – ликовал Науэль.

— Порнуху? Правда? – спросил Фейерверк.

— На самом деле нет, хотя в фильме много эротических сцен той или иной степени отвязности, – признался Науэль. – Янис предлагал эту роль нескольким молодым актерам, но они побоялись загубить себе репутацию. Как хорошо, что на моей репутации клейма ставить негде, а значит, я могу презентовать насилие и секс в каком угодно виде.

— Тебя это радует? Возможность презентовать насилие и секс?

— Еще как. Так и представляю, как наши бедные незамутненные обыватели потянутся в кинотеатры и будут два часа наблюдать то, от чего их воротит.

— Ты уверен, что они потянутся?

— Куда они денутся.

— С чего такая убежденность? – не понимал Фейерверк.

— Потому что мы ярче их. Потому что как бы мы ни были убоги, мы хотя бы живы, в отличие от них. Потому что они смотрят в нас, как в окна, а без нас для них сплошные стены, сложенные из их же собственных условностей, – выпалил Науэль.

Я вдруг прыснула.

— Такая точка зрения кажется мне несколько предвзятой, – дипломатично высказался Фейерверк и, потянувшись за папиросой, сбил мой пустой бокал. – Анна, твой бокал намекает, что его пора наполнить.

— Ну конечно! – пылко подтвердил Науэль Фейерверку. – Я же убежденный гетерофоб!

— Он напился, – резюмировал Фейерверк.

— Он напился, – согласилась я.

— Я напился, – сообщил Науэль. – Я думаю, их нужно согнать в резервации и посмотреть, как при отсутствии иных объектов для ненависти они начнут уничтожать друг друга, – предложил он и рассмеялся.

Я посмотрела на Фейерверка, и он показался мне похожим на сказочное чудовище.

— И мы напились, – заключила я.

Видимо, Фейерверку тоже показалось, что он показался мне похожим на сказочное чудовище, потому что он состроил непонятную гримасу и предложил:

— Выйдем на свежий воздух.

— В холод, мрак и забвение, – продолжил Науэль.

— Забвение у нас будет завтра, – возразил Фейерверк. – Сегодня только холод и мрак.

Я уже схватила пальто.

Спотыкаясь, перебрасываясь глупыми шуточками и сдавленно хихикая, наша маленькая компания выкатилась в темный лес. Если и было холодно, то мы, разгоряченные, этого не ощутили. Темнота стояла кромешная, и Науэль довольно заметил:

— Как в ужастике.

Он любил фильмы ужасов.

— Кого из нас убьют? – спросила я.

— Меня. Но, как вы знаете, в мою смерть верить нельзя.