Книга Синие цветы II: Науэль, страница 102 – Литтмегалина

Ночью я спал как убитый. Это разговор навсегда изменил мое отношение к Дьобулусу. Ледяная стена, которую я всегда сохранял между нами, растаяла. Он оставался преступником, но меня это больше не беспокоило. Если он разобрался со своей совестью, то и я не буду его упрекать. Да, он причиняет вред другим людям, зато он добр ко мне – в мире, который был ко мне очень жесток.

На следующий день, прогуливаясь среди сосен в ожидании очередной мозговышибательной индивидуальной консультации, я думал о свободе. Я находился в клинике уже полтора месяца. Мне следовало бы радоваться, что скоро я получу такие шикарные привилегии, как не есть, когда не хочется, идти куда вздумается и жить не по расписанию. Однако я посматривал в синее небо тоскливо, как больная собака. Здесь никого не колыхало, что днем я предпочитаю спать, а ночью играть, и что просыпаться ровно в восемь и ложиться ровно в одиннадцать мне влом. Я мог умолять, терять последнюю гордость, выпрашивая хотя бы сигарету, но пергаментные лица медсестер, их холодные глаза выражали только: «Мне-похрену-даже-если-ты-говоришь-что-готов-покончить-с-собой». Это было мучительно, и унизительно, и – вот прикол – оставляло чувство безмятежности. Меня взяли и впихнули в порядок, не слушая моих ругани и рыданий. Если ты слишком велик, тебе все равно придется как-то втиснуться. Если слишком мал, а ну-ка раздуйся. И после всех этих мучений ты ощутишь удовлетворение от того, что наконец-то обрел правильную форму.

Надо все же избежать позора и не позволить себе вцепиться в батарею, когда меня будут выпроваживать из палаты. Вы такие чудесные. Пусть вы отняли у меня право самому определять свои действия, но обломали и все возможности совершить ошибку. Втыкайте в меня иглы, кормите овсяной кашей, смотрите сквозь меня и пичкайте психотерапией – что угодно, ведь я такой примерный мальчик под вашим руководством. Только, пожалуйста, не отдавайте меня под мою ответственность, ведь я же пропаду, пропаду совсем. Вы представить не можете, куда этот тип заведет меня. И все ваши старания пойдут прахом.

Я мог придуриваться сколько угодно, но необходимость возвращения в реальность пугала меня. Я получу назад свои шмотки, и свою краску для ресниц, и Льед со всеми его злачными местами, и своих старых приятелей: «Ну, чувак, мы думали, что уж в этот-то раз ты точно все». Я буду как голодный в кондитерской – принюхиваться, присматриваться. Вот только под кремом не обязательно вкусное, даже если оно вызывает зависимость. Так нельзя. Я должен расслабиться. Я должен сказать себе: «У меня есть сила воли. У меня есть сила воли». У меня есть сила воли, трусы, разрисованные сердечками, квинтэссенция чистого разума и розовая лошадь, взирающая на меня с преданностью и состраданием каждый раз, когда я открываю дверцы шкафчика в ванной.

У меня нет силы воли.

Пожалуйста, оставьте меня здесь, бродить по хрустким прошлогодним иглам и свежей новенькой траве; бледного, с бесцветными глазами, с тускло-серыми волосами – каким меня и задумала природа.

Уже незадолго до выхода я рассказал Октавиусу о том незначительном маленьком эпизоде в моем детстве, который слегка подзадолбал меня в дальнейшем. Я сидел нога на ногу и постукивал пальцами по колену. Все это такая ерунда в сущности, да? Просто скажите мне, что это не имеет значения, чтобы я мог успокоиться. С кем не бывает. Возможно, не с каждым это бывает в восемь лет, но тем не менее. Мне даже смешно, что я все еще помню об этом. Ведь позабылись же картинки на вкладышах из жвачек, которые я покупал. Не надо мне сочувствовать, не нужно принимать жалостливый вид… Я снял очки и показал, каким холодным может быть мой взгляд. Теперь я видел Октавиуса размытым. Какое облегчение – не различать выражение его лица.