Книга Синие цветы II: Науэль, страница 115 – Литтмегалина

— Спасибо.

— Я серьезно, – я дотронулся до ее руки, расслабленно лежащей возле хлебницы. Пальцы Ирис были прохладными, кожа нежной, и на секунду меня охватило чувство искрящегося счастья.

— Прости, что я так безобразно наорала на тебя. Если честно, я ужасно испугалась, – наши глаза встретились. Эта Ирис была гораздо старше той, которую я увидел когда-то на журнальной обложке. Она превратилась в язвительную, разочарованную, немного уставшую от всего женщину. Но ее взгляд остался прежним: наивным, нежным, заинтересованным. Чистый взгляд большого ребенка.

— Я понимаю. Все в порядке.

— Что-то я совсем с тобой заболталась… – ее глаза раскрылись шире. – Непонятно, – прошептала она. – Необъяснимое чувство. Как будто мы знакомы очень давно. Словно ты мой лучший друг или вроде того. Знаешь все обо мне.

— Я действительно твой лучший друг.

Ирис мотнула головой. Времена изменились. Она была уже не столь легковерна.

— Ну и мысли. Похоже, я перегрелась.

Когда мы вышли на улицу, солнце уже убавило яркость, готовясь к закату. Какой бы путь мы ни избрали, мы все равно пришли бы к морю, которое притягивало нас, как магнит. Мы бродили по влажным камням, ощущая на ступнях брызги волн, и, освободив болтунов в себе, уже не могли заточить их обратно. Наговорили слов на целый океан. Мы вспоминали все ее лучшие песни, простые и невинные, вроде «Осень, прощай», «Море» и «Удача».

— Тексты моих песен часто критиковали за излишнюю простоту. Я с этим не согласна. Что значит, «слишком простые»? О чем, по их мнению, должны быть мои песни? О тригонометрии? Я пою о чувствах. Если они прозрачны и очевидны, почему я должна намеренно усложнять их? «Я люблю тебя» говорят не для того, чтобы казаться умнее. Я не пытаюсь кого-то чему-то научить, я делюсь эмоциями. Если мне весело, я напишу радостную песню, и, возможно, она улучшит чье-то настроение. Если мне грустно, то что ж, люди любят грустить под музыку, и моя песня составит кому-то компанию.

— Я думаю, они боятся.

— Чего?

— Твоей искренности. Я подозреваю, у нас не принято говорить о чувствах. В том числе и в музыке.

— Это ужасно неправильно, то, что сейчас происходит в музыкальном мире, – рассказывала Ирис. – По-настоящему мерзко. Напоминает крысиную грызню из-за куска сыра, и ты в этой заварушке: «Может, я уже спою что-нибудь?» Но тебя никто не слушает. Ты звезда, талант, исключительная персона… все об этом говорят, но на самом деле тобой помыкают как последней горничной. Всем плевать на твое мнение. Если у тебя есть свои взгляды, то тебе придется сражаться не на жизнь, а на смерть, чтобы отстоять их. И я начала проигрывать. Я потратила все силы, кончилась. Мне пора на помойку.

После выпитой в кафе кружки пива Ирис успела закинуться парой коктейлей, и ее слегка пошатывало. Я подставил ей плечо. То, о чем она говорила, было отнюдь не весело, но она оставалась спокойной, перечувствовав и передумав на эту тему уже так много, что никаких эмоций не осталось.

— Я была очень наивной или очень глупой. Я представляла, что заниматься музыкой – это процесс создания. Тебе позволяют считать себя творцом, но лишь поначалу – чтобы удержать, вовлечь тебя. А потом ты обнаруживаешь, что музыка – это бизнес. Всего лишь. И тебе не позволят относиться к ней иначе, потому что люди, вкладывающие в этот бизнес деньги, не дадут тебе свободу и возможность экспериментировать. Им нужна гарантированная коммерческая успешность. А ты исполнитель, подчиненный. Но, в отличие от обычного офисного работника, ты даже не можешь уволиться, потому что в контракте, который ты подписал в твои пятнадцать-шестнадцать лет, не удосужившись прочитать внимательно, тебе грозит за побег чуть ли не повешение. Штрафы съедят все, что ты заработал, и если ты все-таки уйдешь, то с голой задницей. Даже твоя музыка тебе не принадлежит, что оговорено в том же контракте – с использованием максимально сложной юридической терминологии. Они знают, что делают. Да даже если бы ты и не был юным дебилом и вдумчиво оценил предлагаемые условия, разве решился бы ты отказаться? Может быть, это твой единственный шанс. А ты так хочешь петь. Ты хочешь, чтобы тебя услышали.