Книга Синие цветы II: Науэль, страница 119 – Литтмегалина

Утром Ирис уже была у моей двери.

Мы сплелись с ней так прочно, как склеились. Мы не походили на новых друзей, скорее на старых, встретившихся после долгой разлуки. Не могли оторваться друг от друга. Мы слонялись по раскаленным улицам, купались в море, устраивали пикники на песке. Оба чересчур белокожие, мы страшно мучились, получая солнечные ожоги, вместо того чтобы загорать, как нормальные люди. С покрасневшими лицами, худые и высокие, мы выглядели странно похожими. И говорили, не умолкая. У Ирис на все было свое мнение, что меня забавляло. Я рассказал ей об «Убийце», рассказе, зацементировавшем мою плохую репутацию.

— Публика сочла историю о парочке «агрессор – жертва» доказательством, что я издевался над Стефанеком и довел его до самоубийства. Но в действительности Стефанек не писал этот рассказ. Это сделал я, пытаясь выразить, как ощущал себя в тот период. Это я был хищным, как Актиния, и одновременно хрупким, как Орхидея. Я пинал себя, и презирал себя, и говорил себе каждый день: «Неужели ты настолько ничтожен, что не можешь просто прервать свою жизнь? Убери себя, сделай хоть что-нибудь правильно».

— Ты пытался прояснить ситуацию?

— Это бесполезно. Они поняли так, как хотели понять, и уже не заберут свои мнения назад.

Ирис покачала головой.

— Люди любят осуждать. Злость хлынет по любому удобному руслу. Но нужно же попытаться разобраться, даже если это очень сложно. Я предпочитаю думать, что человек не плохой, пока не доказано обратное.

И она действительно пыталась разобраться, осмыслить причины, прежде чем осудить действие. Иногда она рассказывала мне о чем-то – и втайне я поражался ее мягкости. Я ненавидел свою мать за бесхребетность, но Ирис не была слабой, безответной и бездумной. Она просто была доброй, сочувствующей. Все еще безыскусная провинциальная девушка, привыкшая бродить на свободе, она с трудом подчинялась правилам и плохо усваивала общественные стереотипы. Муж приложил значительные усилия, чтобы обтесать ее и приучить производить правильное впечатление – и, думаю, это была одна из причин, почему она была так на него сердита. Она воспринимала необходимость быть неискренней как насилие над своей личностью. В клетке условностей она задыхалась и теряла перья.

Мне припомнилась свалка, которую устроили ее фанаты во время раздачи автографов. Когда ее охранники, в попытке усмирения, начали колошматить фанатов, Ирис бросилась в толпу. Поведение охранников ее по-настоящему взбесило – взрослые люди без зазрения совести мутузят пусть психованных, но все же подростков. Она даже врезала самому ретивому. В итоге каким-то образом ей удалось всех утихомирить, а в желтой прессе написали, что она совершила страшную дурость, ведь ее саму могли порвать на сувениры. Фотографии, на которых хрупкая Ирис терялась в толпе, действительно пугали. Когда я указал ей на неосторожность того поступка, она только сделала смешную рожицу:

— Я всю жизнь сначала делаю, потом думаю.

— Я бы назвал это «спонтанностью».

— Ты прав, – прыснула Ирис. – «Спонтанность» звучит лучше, чем «глупость».

С Ирис я начинал видеть себя ее глазами. Если отбросить все маски, я хорошо понимал, кто я. Дешевка. Я как ненужная безделушка: яркий и красивый, но все, на что я способен – мозолить глаза и собирать пыль. Однако для нее я был кем-то, кто намного сложнее, в ком перемешалось так много всего, и хорошего, и плохого. Кем-то не испорченным по своей сути, но ужасно запутавшимся. Ирис верила, что, даже наделав ошибок, человек способен измениться к лучшему, исправиться. А я верил, что с возрастом люди только становится хуже. Я рассказал ей о своем правиле не доверять мужчинам старше тридцати.