Книга Синие цветы II: Науэль, страница 70 – Литтмегалина

— Это вопрос жизни и смерти!

— Еще никто не умирал от чьей-то неразговорчивости.

Стефанек был все еще очень слаб, однако я не пожалел бы его, если бы он продолжил. Но он сдался. Хотя я смог перевести дух, лучше мне не стало.

— Ты не ответишь, конечно. И я продолжу терзаться догадками. Снова февраль, Науэль, а мы все еще здесь, вдвоем, в моей квартире, – долгий срок по твоим меркам. Но я не понимаю тебя еще больше, чем вначале. Я думаю – если тебе плевать на меня, то зачем ты со мной? Но тогда, если тебе не плевать на меня, к чему это показное равнодушие?

Этот разговор уже вызывал у меня зубную боль.

— Я не понимаю, к чему эти претензии.

— Правда? Ты пропадаешь где-то. Не замечаешь меня целыми днями. Не рассказываешь ничего о себе.

— Ты тоже.

— Потому что стоило мне попытаться, и ты отшвыривал меня своим: «Считаешь, мне это интересно?»

— Стефанек, мне не нравится тема нашего разговора.

— И мне. Но я все-таки скажу: мне надоело, что ты называешь «приятелем» меня, в то время как называешь приятелей друзьями. Мне надоели твои невидящие взгляды сквозь и твое холодное молчание. Мне надоели твои исчезновения на часы, ночь, сутки. Мне надоели твои планы великого побега. Думаешь, я не догадываюсь о них? Да я слышу, как мысленно ты спрашиваешь себя: «Если я отойду на шаг, два, три, я смогу сбежать совсем?» Полагаешь, я не замечаю, как ты озираешься, когда мы идем вместе? Думаешь, я не догадываюсь, взглянув на твое виноватое лицо, что ты изменил мне в третий раз на неделе? – Стефанек шелестяще рассмеялся. Он весь стал какой-то острый, точно покрылся вдруг ледяными иглами. – Поразительное упорство. Может, тебе и самому противно то, что ты делаешь, но для тебя так важно держать меня одним из многих, что ты и сам себя изнасилуешь. И какая тебе разница, что ты выставил меня идиотом и это еще меньшая из моих причин для огорчений, ведь, выплескивая свое блядство на публику, ты сберегаешь капельку своего псевдо-спокойствия. А я ни разу тебе не изменял! – воскликнул он с такой горечью, что мой сарказм словно парализовало – я не изверг ни одной глумливой шуточки в тему.

Я не мог опровергнуть его слова, потому что они были правдой. У меня не было сил оправдываться, и я молчал, хотя должен был сказать ему многое. Так уже было однажды, и вот теперь снова. И слова, на этот раз относящиеся к другому человеку, были привычно заперты во мне: «Я привязан к тебе больше, чем могу себе позволить. Я хотел бы измениться, но иногда у меня в голове такой бардак, что все теряет смысл. Когда я с тобой, меня раздирают тревога, симпатия, стыд и вина, что совершенно невыносимо, и поэтому я стремлюсь отдалиться. Я так долго пытался разорвать нашу связь, что совсем обессилел и едва не рехнулся от злости. У меня странная память, не позволяющая мне забыть о том, о чем я предпочел бы не помнить, и странные чувства, выжигающие следы. Я устал от себя и надоел себе».

Но при попытке заговорить мои челюсти непроизвольно сжимались, запирая слова в клетку зубов. Неужели это так сложно? Просто взять и рассказать эту глупую историю, что у меня был мальчик в школе, от которого я сбежал, но в действительности до сих пор к нему прикован, и тоска по нему отравляет мою жизнь. Он предмет моей главной зависимости. И мне не нужен еще один.