Книга Синие цветы II: Науэль, страница 67 – Литтмегалина

Во время их телефонных разговоров провода плавились от курсирующей по ним вперед-назад обжигающей злобы. Даже я уже не находил это забавным и сматывался прогуляться, возвращаясь лишь тогда, когда квартира переставала сотрясаться от криков.

— Ты не понимаешь? Я не печатный станок, я не могу снабжать тебя купюрами по первому твоему запросу, – настаивал папаша Стефанека.

— Твои проблемы. Найдешь, – ухмылялся Стефанек.

И тот находил. Здесь явно был шантаж. Мне все чаще приходила в голову мысль, что я почти ничего не знаю о человеке, с которым живу. Чем он так запугал своих родителей? Чье имя вытатуировано у него на запястье? Но и я не был откровенен со Стефанеком. Все нам известное о прошлом друг друга уместилось бы на половинке блокнотного листа.

Однажды к Стефанеку приехала мать, и этот случай доконал меня. Он не открыл ей дверь. Шлялся по квартире, визжал, что убьет себя не в среду, так в четверг (на случай, если за двенадцать часов, прошедших с последнего телефонного разговора, она забыла, что он собирается сделать с собой). Потом он просто начал выкрикивать случайные слова в ответ на ее реплики. Это казалось ему очень забавным, но он выглядел безумным, и мне стало жутко до тошноты. Он довел свою мать до истерики. Его отношение к ней и раньше казалось мне несправедливым, и я сказал:

— Это обязательно – так издеваться над ней?

— А ты на ее стороне? – взвизгнул он. – Если так, ты против меня. Она хочет моей смерти. Ты тоже?

Я возразил, но как-то неуверенно. Я совсем запутался в его отношениях с семьей, в моих отношениях с ним. Скорбно сморщенное лицо Стефанека разгладилось.

— Кто ты такой, чтобы указывать мне? Ну же, назови себя.

Я спросил тихо:

— Стефанек, ты с ума сошел?

Он смотрел на меня без проблеска разума, пусто, как будто бы витал где-то далеко, оставив только свою оболочку. Меня бросило в холод.

— Похоже, что да, – выговорил я с трудом. Развернулся, отпер дверь и вышел из квартиры.

В меня сразу уставились заплаканные глаза его матери, и я успел заметить быстро растворившуюся в них надежду.

— Уходите, – посоветовал я и сбежал по лестнице. Мне вслед понеслось его отчаянное:

— Скажи, кто ты мне?

Сердце билось оглушительно громко.

Неделю я прожил в покое и роскоши. Я плавал в крытом бассейне с подогревом, читал глупые журналы, слушал музыку, энергичную до тошноты, а мой трехсотый извращенец – вполне милый, впрочем, – сокрушался надо мной. Я так истощал, я стал такой нервный, я даже подурнел, бедняжка. Своей заботливостью он напоминал мне Дьобулуса, что действовало на меня успокаивающе (хотя Дьобулус совершенно определенно не стал бы доплачивать моему поставщику за доставку наркоты прямо на дом). В конце концов, всегда можно закрыть глаза и представить кого угодно. А я обязательно закрывал глаза.

Я сократил свою обычную дозу, в связи с чем меня немного потряхивало, но это не особо мешало. Я ожил, стал способен рассуждать здраво. Зачем я остаюсь в помоечной квартирке с человеком, который влияет на меня самым пагубным образом? Мне по-настоящему плохо от всего этого. Меня как будто избили ногами, у меня все болит. Не могу так больше. И Стефанеку со мной не становится лучше. Даже если без меня он загнется окончательно, это не моя проблема. Где мой эгоизм? Все знают, что Науэль Вилеко – редкостная мразь, не заботящаяся ни о ком, кроме себя, драгоценного. Если Стефанек не нужен мне – а он мне не нужен, – что мешает мне просто его выбросить? Я даже не могу вспомнить, когда мы трахались в последний раз, ему же все обезразличило, да и мне тоже. Я не предупредил Стефанека, что ухожу от него насовсем, но именно так я собирался поступить. К чему объяснения, если у меня нет на них смелости?