Книга Синие цветы II: Науэль, страница 84 – Литтмегалина

Ветер раскачивал сосны за окном, на потолке шевелились синие тени, а я вспоминал о Стефанеке. Как бы он ни вел себя в последние месяцы его жизни, я не мог перестать оправдывать его. Я пытался убедить себя, что не причастен к его гибели, но тогда почему я чувствовал себя виноватым? Я извивался под одеялом, переворачивался с боку на бок, но мысли продолжали терзать меня до самого утра.

Несмотря на то количество еды, которое мне приходилось поглощать, впрок она мне особо не шла, и вес я набирал медленно. Тем не менее две недели сочли достаточным сроком для реанимации моего тела, и меня перевели в другой корпус, где пройти курс восстановления предстояло уже моей душе. Души у меня по-прежнему не было, зато появилась отдельная палата. И теперь мне было позволено (и я был в состоянии, что гораздо важнее) выйти прогуляться среди сосен.

Каждое утро, в десять часов, меня и обитателей остальных клеток – весь зверинец – сгоняли в большой зал, где мы с дегенеративным видом рассаживались в кружок на стульчиках и начинался идиотизм под название «психотерапевтическая работа». Я мог тонуть в слезах и соплях ночь напролет, но перед сессией не забывал напялить на физиономию каменное выражение. Я не понимал, зачем нужна эта херня. Меня не ломает, значит все – меня вылечили. Так можно мне уйти? От местной компании я не мог услышать ничего нового, и их рассказы только убеждали меня в очередной раз, что глупость наша – неиссякаема. Для чего вообще эти публичные вываливания внутренностей? Просто чтобы показать, как ты гниешь изнутри?

Вся моя сессионная деятельность сводилась к демонстрации непробиваемого безразличия. Я не собираюсь брать кого-то за руку, потому что мне противно прикасаться к кому бы то ни было. Я не хочу поддерживать ваши глупые разговоры и играть в ваши тупые игры, совершая нелепые телодвижения; при чем тут это вообще? Я как раздавленный червяк, и от всего этого мне точно не станет веселее. Отвяжитесь. Я бы просто сбежал в свою палату, но знал, что на выходе из комнаты меня ожидают два любезных медбрата, которые мигом вернут меня обратно. Хотя бы повезло, что никто из группы меня не узнал. Полагаю, этим людям в последние месяцы было не до чтения газет.

Нашего психотерапевта звали Октавиус. Он весь был какой-то блеклый: бледное лицо, неяркие, песочного оттенка, волосы, тускло-серые глаза; одевался в серое, светло-коричневое или коричнево-зеленое. Невысокого роста, хрупкий, он всегда закатывал рукава своих свитеров, открывая руки – неожиданно сильные, будто в компенсацию общей субтильности. Как и большинство остальных сотрудников клиники, он говорил с ровеннским акцентом – отчетливым, но не звучащим искусственно, в отличие от утрированного акцента Дьобулуса.

Четыре дня Октавиус игнорировал мою упрямую отстраненность, затем начал цеплять меня с неожиданной агрессивностью. Ему было необходимо мое мнение по любому вопросу, мой комментарий к любому бреду, который изрекали эти бедные сумасшедшие. Конечно, не требовалось много усилий, чтобы заставить меня злиться и огрызаться, но я все же отметил у него наличие особого дара доставать меня. Я был в абсолютном бешенстве. Чего он хотел от меня? Спонтанности и искренности? У меня никогда не было ни того, ни другого. Но он не оставлял меня в покое, сверлил меня взглядом, как будто пытался понять, что такое особенное я в себе прячу и о чем решил никому не рассказывать. Но и мой взгляд преследовал его неотрывно, как прикованный.