Книга Синие цветы II: Науэль, страница 85 – Литтмегалина

Очень скоро ему удалось достать меня. Видимо, это национальная ровеннская черта – прятать умысел за неосведомленным выражением лица. Он все подмечал, он накручивал меня весь день, он знал, что я на пределе. Меня пичкали рвотой уже не один час, и он спросил:

— Что ты думаешь об остальных участниках группы?

И я высказал, на одном дыхании, едва не скрежеща зубами от злости:

— Они внушают мне отвращение. Я сам внушаю себе отвращение. Мы хуже, чем отбросы, потому что не ограничиваемся тем, чтобы просто валяться на земле и вонять. Мы сами втащили себя в этот бред, в котором живем. Если мы попали сюда, мы этого заслуживаем, вам так не кажется, неудачники?

Повисла зловещая тишина. Я выплюнул свой яд, но он успел обжечь мне рот.

Октавиус улыбался.

— Конечно. Сомневаюсь, что сказанное вами касается всех, но люди обычно судят по себе, так что к вам, Науэль, это относится почти наверняка. Вы – заслуживаете.

Я ушам своим не поверил. Он не мог это произнести. Даже если я действовал ему на нервы, он должен был помнить, что он на рабочем месте. Он же нас лечит или типа того. Я уставился на Октавиуса, но его интересовали все лица, кроме моего.

— Обсудим Науэля, – предложил он. – Пусть его слова могли кому-то не понравиться, однако сегодня он впервые был с нами откровенен, и мы должны быть благодарны ему за это. Разумеется, у нас тоже есть право быть откровенными. Я надеюсь, у вас найдется, что сказать. Говорите же. Вы? Не хотите? Тогда вы.

Под жаром его воли они плавились, принимали нужную ему форму. Тем более что я сам только что разозлил их, смешав с дерьмом. Все же поначалу я различал в их голосах неуверенность, как будто, осуждая меня, они сомневались, что поступают правильно. Тем не менее ручеек претензий расширялся, превращаясь в реку.

— Это слишком сложно для него – просто поздороваться в ответ?

— Он относится ко всем с презрением…

— В столовой он занимает один целый стол, не разрешая никому садиться рядом.

— Надоели его язвительные замечания!

— Он холодный и раздражающий.

— Вынужден подтвердить, что многие ваши претензии оправданы, – кивнул Октавиус. Голос осторожный, вкрадчивый, и в то же время намекающий, что даже если меня начнут раздирать на кусочки, с его стороны возражений не последует.

Теперь это была уже не река, а лавина. С чего я возомнил, что я лучше других? Только с того, что у меня маленькая задница и большие глаза? Я веду себя как гребаная кинозвезда, морщу нос, смотрю на всех, как на насекомых.

Не представляю, как я умудрился достать всех до такой степени в такой недолгий срок, я же едва их замечал. Я с удивлением обнаружил, что по моим щекам стекают слезы, обильные и совершенно неконтролируемые. Я давно стал профессионалом в деле выслушивания о себе гадостей, и, конечно, эти высказывания в адрес моей драгоценной персоны не могли расстроить меня. Но все вместе… их ругань… бессонные ночи… таблетки и уколы… усталость, боль и неумолимое чувство наркотического голода, засевшее в моем мозге, наполняющее все мое тело… все это накатило на меня разом, и я был раздавлен.

— Достаточно на сегодня, – прекратил избиение Октавиус.

Действительно, достаточно. Он вышел первым. Я слышал, как задвигались стулья, но не поднял голову. Шаги. Кто-то грубо задел мое плечо, затем чья-то рука легко опустилась на мои волосы.