Книга Синие цветы II: Науэль, страница 87 – Литтмегалина

— О-о, – протянул он. – Веселье здесь не главное. Признайтесь, Науэль. Что вы чувствовали вчера, когда все обсуждали вас?

— Ничего.

— А на самом деле?

— Несправедливость.

— Отчего же, по вашему мнению, у вас возникло это чувство?

Я рассматривал его, сквозь очки наконец-то видя отчетливо. Он оказался старше, чем я предполагал, но мне не удавалось определить его возраст. Ему могло быть сорок, а могло и пятьдесят. Кожа довольно-таки гладкая, но невозмутимость характера – лучшее средство от мимических морщин. Взгляд – спокойный, уверенный и ужасающе проницательный – выдавал его зрелость. Чем-то Октавиус неуловимо напоминал мне Дьобулуса. Я расслабил сжатые в кулаки пальцы.

— Они не знают меня. Не имеют представления, что я думаю и что чувствую. Если я не хочу, чтобы во время завтрака кто-то сидел рядом со мной, это не обязательно означает, что я всех презираю. Просто сейчас мне сложно переносить чье-либо общество.

— Разумеется, вы не заслужили эту вспышку раздражения в полном объеме. Но если бы вы не заслуживали ее совсем, я бы не позволил ей быть. Вы оскорбляете окружающих не только отказываясь сидеть с ними за завтраком. Вспомните, что вы сказали. Вы знали этих людей в достаточной степени, чтобы заявить, что они получают по заслугам?

— Нет, – я положил ногу на ногу и скрестил руки на груди.

— Ваша ненависть распространялась не только на них, но и на себя самого.

— Уж себя-то я точно знаю достаточно хорошо, чтобы ненавидеть.

— Вы уверены?

— Ну конечно. Как все себя. Кого мы можем знать лучше того, кто надоедает нам целыми днями и от кого мы не можем избавиться?

Мои аргументы звучали неубедительно. И я замолчал.

— Вам следует подумать над вашим отношением к людям – так ли уж оно справедливо и правильно. Ко всем людям. К себе в том числе, – Октавиус задумчиво вращал в пальцах ручку. – Ты должен принять решение, – продолжил он, почему-то вдруг переходя на «ты». – Либо ты продолжаешь посещать терапевтическую группу и работаешь, либо не посещаешь и не мешаешь работать остальным. Так что? Ты придешь завтра?

— Не знаю.

— Что ж. В этой клинике никого не держат против воли. Сутки пребывания здесь стоят столько, что этой суммы хватило бы на вечеринку с принятием тех самых веществ, от зависимости к которым мы лечим. Выбирай, что тебе нужно. Не то, чего тебе хочется, а что тебе нужно. И если ты остаешься в клинике, то лечись. А не устраивай вечеринки.

— Хорошо, – выдавил я. – Я буду завтра. И постараюсь не просидеть все время молча, с отвращением разглядывая присутствующих, как делаю обычно.

— Замечательно. Кроме того, я считаю, тебе необходимы индивидуальные консультации.

Сама мысль об индивидуальных консультациях вызывала у меня еще большее желание удариться в паническое бегство, чем необходимость приходить на групповые сессии. Но я согласился и ушел, ощущая себя перееханным в трех местах.

На следующий день я познакомился с Розой, когда она бесцеремонно плюхнулась мне на колени. Девицы, позволяющие себе подобную фамильярность, меня всегда раздражали (если тебя ноги не держат, сядь на пол, идиотка), и я стряхнул ее, как кошку, без всякого намека на почтение. Поскольку с Розой не церемонился никто и никогда, ее это нисколько не обескуражило, и она сияла широченной улыбкой, усугубленной размазанной по зубам ярко-красной помадой.