Книга Синие цветы II: Науэль, страница 90 – Литтмегалина

Нелепо продолжать отрицать факты. «Я приехала в тот город, чтобы купить себе дом, а люди подумали, что я принимаю наркотики». Я не маленькая сияющая звездочка, чтобы заявлять о себе подобное на этапе, когда о твоих грехах уже известно все.

Роза надула губы:

— Все равно. Это же не сигаретная клиника. И не алкогольная. Это наркологическая. Ну так я больше не нюхаю. Так что за проблема с сигаретами?

Она ничего не поняла из моей тирады. Я закатил глаза. Синее небо искрилось сквозь ветки.

Первую индивидуальную консультацию с Октавиусом было нельзя назвать удачной. Он был напорист и жесток, видимо, решив сразу дать мне понять, что меня ожидает. Он сказал, что я возвожу защитную стену вокруг себя. Я зажал уши и буркнул, что не хочу его слышать. Он вышел из-за стола и заявил, что я боюсь людей. Я огрызнулся, что еще шаг – и я встану и врежу ему. Он фыркнул, что само собой, нападение – лучшая защита. Я спросил:

— Да ты знаешь, сколько народу меня ненавидит? Я был в газетах, везде. А ты кто такой, докторишка?

Он сказал, что когда мою стену разбивают, без нее я чувствую себя уязвимым и беспомощным и ударяюсь в бегство. Я встал и вышел из кабинета. Когда позже я вспоминал наш диалог, мне стало смешно. Смешно, но совсем не весело. Я смеялся, а из глаз текли слезы.

Постепенно все наладилось, и консультации начали проходить менее драматично. На одной из них я признался:

— Всю мою жизнь я от чего-то зависим. Помимо стандартного набора… иногда, слушая плеер, я понимаю, что не в силах его выключить. Даже если мир вокруг меня будет пылать, я продолжу слушать свою гребаную музыку. Мне нужно ощущать, как она проходит сквозь меня, как ток. Я впадаю в настоящий ужас, когда в плеере заканчивается батарейка. Ненавижу тишину. Мне плохо от нее. Каждую ночь я задумываюсь о том, что лучше выброситься из окна, чем лежать в этом беззвучии, как в ледяной грязной воде.

Октавиус улыбнулся мне. Мне было неясно, как каких-то две недели назад я мог считать его безликим. Хотя… две недели… а словно целая жизнь прошла.

— Вот поэтому у нас на окнах решетки.

— Еще я помешан на одежде – непреодолимая страсть к приобретению барахла. Иногда я таскаю в магазинах всякие мелочи, даже если у меня есть деньги. Это так приятно; это как подарок, я не могу отказаться. Я постоянно вру. Не знаю, зачем. Просто так. Я мою руки по двадцать раз в день… впрочем, оказавшись там, где очень грязно, я забиваю и успокаиваюсь. Временами у меня обостряется фобия заразиться чем-то венерическим, хотя я знаю по опыту – все лечится. И мой нос… ненавижу его… я постоянно тру горбинку на нем, как будто от этого она исчезнет… не успокоюсь, пока не спилю ее… либо она, либо я. И… это сейчас мне ни до чего. Но обычно я начинаю нервничать, если кто-то видит меня без макияжа. Когда я издергаюсь вконец, я готов покрыть свои ресницы таким слоем туши, что глаза не открываются.

Лицо Октавиуса не выразило ни презрения, ни даже удивления. Он продолжал смотреть на меня все с той же внимательной сосредоточенностью. Я осмелел.

— И еще… мне кажется, моя привязанность к Эллеке ненормальна после стольких лет, прошедших с нашего расставания. То есть она действительно изводит меня. Не проходит и дня, чтобы я не тосковал по нему.

— Он был твоим другом?