Книга Синие цветы II: Науэль, страница 93 – Литтмегалина

— Я видела голую женщину в коридоре, – припомнила Лисица.

— Это Роза, эксбиционистка гребаная. Опять за ней не уследили. Я предлагал пришить к ней одежду, чтобы она не могла ее снять, но меня не послушали.

— Так я и знала, что твоя приятельница.

— Она не моя приятельница. Я не могу всех убогих собирать себе в приятели.

— Ладно, я чувствую, что Медведь вышел из комы. Мне пора возвращаться. Но я обещаю выцарапать минимум две недели отпуска, когда ты вернешься домой.

— Лисица… я не знаю, смогу ли я вернуться. Я не уверен, что Дьобулус простит меня. Я вел себя как урод.

— Разумеется, он простит тебя. Он тебя любит.

— За что, непонятно.

Лисица ухмыльнулась.

— Настоящая любовь бескорыстна и великодушна.

Думаю, она пыталась сохранить эти мысли при себе или хотя бы высказать их в другое время, но у самой двери выпалила:

— Я могла бы засадить его надолго.

— Кого «его»? – осведомился я елейным голоском, хотя внутри в одну секунду расползся холод.

— Ты понимаешь. Я кое-что узнала.

— Круто, – небрежно произнес я, чувствуя, как краснеют щеки.

Дьобулус рассказал ей? Или она сама докопалась до правды? Каким образом? Сейчас это не имело значения.

Лисица обнажила свой гнев, вся пылала.

— Этот человек гуляет на свободе, в то время как ты заперт в четырех стенах!

— Слушай, я заперт здесь потому, что я наркоман. И мое несчастное детство здесь ни при чем.

— Плачевное состояние твоей психики здесь тоже ни при чем? – взвизгнула Лисица. Похоже, события моей жизни расстраивали ее намного больше, чем она показывала. – Этот человек омерзителен. Как он мог так поступить с ребенком? Если бы я была твоей матерью, я бы мозги ему вышибла! Да даже если бы не была твоей матерью!

— Лисица, двенадцать лет прошло…

— Ему и через сотню лет не будет прощения! И я буду рада до смерти, если упеку его за решетку – за то, что он сделал, за то, чего он не сделал, за все! Поверь мне, я на это способна!

— Не сомневаюсь.

Я вернулся к состоянию хаоса, в котором пребывал после смерти Стефанека.

— Только скажи «да», – прошептала Лисица, положив ладони мне на плечи. – Скажи «да».

Ее взгляд был таким ласковым…

Я почти забыл этого человека, но ненавидел его все так же. Он был мое чудовище в шкафу, спрут под кроватью. Я все время боялся случайно столкнуться с ним, а когда это случалось, я сбегал, не сказав ни слова. В желтых газетах он мог прочесть о моей жизни, и пусть большая часть этих россказней не соответствовала действительности, осведомленность папаши, пусть даже мнимая, пугала меня. Журналисты не интересовались моим происхождением, как будто уверились, что такой, как я, не мог быть рожден в семье, а не иначе как возник из липкой массы, покрывающей пол в туалете при клубе для гомосексуалистов. Но одна мысль, что в любой момент отец может рассекретить меня, была способна довести меня до истерики. Почему я не стеснялся быть грязной шлюхой, но умирал от страха, что кто-то узнает, что я грязная шлюха во втором поколении? Странно. Впрочем, мой отец был заинтересован держать язык за зубами, учитывая, что в той давней истории он выступил как сутенер.

— Я не хочу ворошить эту дрянь. Мне противно вспоминать.

— Вот из-за таких молчунов и молчуний сексуальные преступления и остаются безнаказанными, – напомнила Лисица.