Книга Синие цветы II: Науэль, страница 95 – Литтмегалина

Справившись с воспоминаниями о беспутном прошлом, Роза обратилась к не менее беспутному настоящему и сказала:

— Разденься.

— Я думаю, можно обойтись и без этого.

— Ну, разденься же, – закапризничала она.

Как же меня бесили ее кривляния с попытками изобразить из себя маленькую девочку.

— Роза, я всю жизнь проходил с голой жопой. На этот раз я хочу сохранить трусы на себе – хотя бы ради разнообразия. И вообще у меня перерыв, у меня отпуск.

— Ты не хочешь раздеться для меня, потому что я недостаточно красива?

— Да будь ты хоть в десять раз…

— Ты хочешь сказать, что даже если я стану в десять раз красивее, чем сейчас, я все равно не буду достаточной красивой?

Ее голубые глаза заволокло слезами. Она скорбно скрестила руки на груди.

— Если я тебе не нравлюсь, хотя бы попытайся быть со мной вежливым.

Вот так всегда… извращает каждую фразу… И бесполезно ей объяснять, что я изо всех сил стараюсь быть таким вежливым, милым и деликатным, каким только возможно с потаскушкой среднего возраста.

Клок темных волос на ее лобке выглядел довольно-таки жалко, и я с тоской отвел взгляд. Стефанек был прав – нагота создает впечатление уязвимости. Особенно когда оголяется женщина, которая крайне уязвима в принципе.

— Роза, тебе разве не сказали одеться?

— Меня заставили, но я снова разделась.

— Будешь бродить голой, добредешь до психушки.

— А сейчас мы где? – саркастично осведомилась Роза.

Я поджал губы.

— В наркологической клинике.

— Октавиус – психиатр.

— Он психотерапевт.

— И психиатр.

— И психотерапевт, – возразил я. – Роза, прелесть… – я положил ладони ей на плечи, и, мгновенно возбудившись, она уставилась на меня кошачьим взглядом. Я отдернул руки. – Милая, дорогая, пожалуйста, иди и надень на себя что-нибудь.

— Слушай, а твои родители не возражают, что ты предпочитаешь парней?

— Мои родители тоже предпочитают парней.

— Как тогда твой отец начал встречаться с твоей матерью?

— В то время, когда они начали встречаться, моя мать была парнем.

Мне нравилось выражение лица, которое она делала, услышав какую-нибудь чушь – недоумевающее, изумленное, как будто она действительно принимала все за чистую монету.

— Одеться, Роза, одеться, – я вытолкал ее за дверь, стараясь прикасаться к ней лишь самыми кончиками пальцев.

Едва я выставил ее вон, как голова Розы просунулась обратно.

— А у вас в семье все такие красивые?

— Все, не считая матери, которая раньше была парнем.

Я закрыл дверь, но та немедленно распахнулась снова.

— Какие же вы все идиоты! – проорала Роза. – Всегда одно и то же: «Это моя сестра!» Все мужики из многодетных семей, но ни одного брата, мать вашу! Да вы с ней даже не похожи!

— Без комментариев, – прошипел я, захлопывая дверь.

Роза наконец-то свалила, а я задумался, почему недостатки, которые я прощаю мужчинам, начинают угнетать и злить меня в женщинах. Я так часто думаю о том, что Роза – дура, но при этом год прожил со Стефанеком, который иногда вел себя как потомственный идиот.

Впрочем, Роза была для меня самой подходящей компанией в тот период. Она не привлекала меня физически, не затрагивала никаких болячек в моей душе и не была настолько интересной личностью, чтобы мои мысли возвращались к ней часто. Если забыть о ее навязчивости, то она вообще золото.