Книга Синие цветы II: Науэль, страница 97 – Литтмегалина

— Чувства, которые мы не осознаем, начинают управлять нами. Бесполезно загонять свои страхи вглубь, где их не достанет ни память, ни разум. Ты только проигрываешь, отказываясь изучать своих монстров, пусть смотреть на них и не очень приятно. Непонятное пугает, и необъясненное чувство опасности сильнее в тысячу раз. Ты ударяешься в панику – дерешься или бежишь, и твой разум замирает, отдает власть инстинктам выживания. Все, что ты говоришь или что делаешь, – это уже не ты. Например, твое агрессивное поведение. Ты проявляешь враждебность в группе, и сам едва ли это замечаешь.

— Иногда я с полной осмысленностью веду себя злобно. Часто.

— Ты хотя бы догадываешься, с какой ненавистью к людям ты живешь?

Я снял очки и потер переносицу.

— Начинаю понимать.

— Ты не можешь расслабиться, все время ожидаешь удара и стремишься наброситься первым, чтобы они знали: ты сильный, на тебя опасно нападать. Капля осуждения, или тебе показалось, что осуждения, – и ты обнажаешь клыки. Наблюдая за тобой, можно изучить весь спектр защитных реакций. Не одна, так другая, без пауз, точно ты боишься остаться без своей брони пусть даже на секунду.

Я пожал плечами, подавляя желание спорить. Этим я лишь докажу его правоту. После секундного сомнения я спросил:

— После того, что я рассказал вам… вы осуждаете меня?

Он пристально посмотрел мне в глаза. В моем виске забилась жилка.

— Я вижу, ты уже ответил за меня, но твой ответ неправильный. Мой истинный ответ – нет, не осуждаю. Осуждение еще никого не спасало. Напротив, оно может стать причиной дальнейшего разрушения. В значительной степени мы такие, какими нас видят окружающие. Считай человека плохим – и со временем он станет, хотя бы по отношению лично к тебе.

Я опустил взгляд.

— Вам известно обо мне не все.

Я застрелил незнакомца на шоссе. Я качнул головой, отгоняя видение крови, растекающейся по асфальту.

— Понятно, – осторожно сказал Октавиус.

Я подумал: как я буду выживать без него, когда придет время оставить клинику? Не представляю, как помешать себе скатиться обратно. Мне по-настоящему жаль тех, кого никто не встретит на выходе из этих контролирующих стен.

Мысли о свободе тревожили меня. Должно быть, и остальных тоже. Периодически кто-нибудь впадал в истерику. Почему-то считается, что после того как физическая зависимость побеждена, жизнь должна предстать тебе радужной. Ага, конечно. Быть наркоманом даже удобнее – можно сколько угодно строить утопичные планы касательно чудесного будущего, ждущего тебя после завязки. В действительности же, прекратив ширяться, ты обнаруживаешь, что ничего не изменилось. Мир по-прежнему неуютный, хочется забиться под половицу и впасть в оцепенение. Ежедневные проблемы требуют решения. Все это невыносимо. И ты начинаешь сначала.

Когда в истерику ударилась Роза, это почему-то вызвало у меня крайне гнетущее чувство. До этого мы два дня не общались, потому что она вдруг перестала меня преследовать, и я уже подумывал обратиться к ней первым. В тот день она выглядела плаксивой и задумчивой и все время молчала, что делало ее самой на себя не похожей. Октавиус пытался разговорить ее. Он обращался к ней иначе, теплее, чем к остальным, словно разговаривал с ребенком, что мне нравилось. Роза же не виновата, что она такая бестолочь, правда? Когда она широко раскрывала глаза, глядя на Октавиуса снизу вверх, обожающе и восхищенно, в ней действительно проступало что-то детское – и на этот раз не наигранное.