Книга Игра Бродяг, страница 191 – Литтмегалина

— Вряд ли меня это успокоит. Ведь подшутил он надо мной!

Из-за спины тюремщика теперь отчетливо доносились шаги. Тюремщик отвернулся, готовясь уходить.

— Нет! Не оставляй меня им! Пожалуйста! — торопливо зашептала Наёмница. — Я изменилась! Мне нельзя умереть! Я хочу найти свое имя! Я готованайти его!

— Нет, — тюремщик покачал головой, отдаляясь от нее и теряя четкость. — Если бы ты хотела и была готова вернуть свое имя, ты бы не побоялась прочесть письмо.

Стражник с кокардой вздрагивающих фиолетовых перьев вдруг шагнул прямо сквозь него. Наёмница вскрикнула и поняла, что тюремщик исчез, и, кроме нее, его никто не видел.

Советник, уверенный и невозмутимый под защитой полудюжины стражников, приблизился к камере и встал чуть сбоку — так, что Наёмница не могла достать его сквозь оконце ни кулаком, ни плевком.

— Пора приступать к карательным процедурам.

Измученный, прихрамывающий после падения с помоста, до сих пор обливающийся холодным потом Правитель Полуночи кивнул.

* * *

Вогт все еще сидел на полу, склонившись над влажными от слез осколками статуи. С этого места арка была отчетливо видна. Вогт просто не смог бы ее не заметить. Значит, она появилась только что. Позади нее простирался просторный зал, подсвеченный мягким розоватым светом.

Вогтоус поднялся и сделал решительный шаг к арке. Арка никуда не исчезла. Вогтоус взволнованно втянул в себя воздух. Он сделал еще шаг и оглянулся, как будто ожидая увидеть наблюдающую за ним крылатую фигуру — статуя, даже расколотая, позволила ему составить примерное впечатление о внешности бога. Никого позади, лишь груда осколков. «А вдруг арка исчезнет, как только мои слезы высохнут на обломках?» — встревожился Вогт и почти бегом устремился к арке…

Он оказался в просторном зеленом зале с широкими колоннами. Вогт провел ладонью по ближайшей — гладкая одревесневшая поверхность. Он задрал голову вверх. Закатное небо сегодня было истерически-красное — что, согласно примете, предвещало ненастное завтра. Просачиваясь сквозь свод, свет придавал ему розоватое свечение. Возможно, именно так ребенок, находящийся в утробе матери, видит наружный свет сквозь слои плоти. Ни один привычный строительный материал не мог обеспечить подобную прозрачность, что подкрепило Вогтову догадку: эта часть храма не была рукотворной, она произросла самостоятельно.

Противоположную половину зала отгораживали свисающие растения с уже привычными ярко-голубыми цветами. Вогт раздвинул растения и замер, зачарованный зрелищем… Сам бог смотрел на него мудрыми и грустными глазами.

— Урлак? — обрадовано воскликнул Вогтоус. Его захлестнул тот сияющий искрящийся восторг, способность к которому он едва не растерял среди унылых, мощеных грубыми булыжниками улиц Торикина. — Ты жив?!

Урлак не ответил и даже не шевельнулся, и Вогтоус с разочарованием осознал, что это всего лишь статуя, хоть и выглядящая поразительно живой. Последняя статуя Урлака… Тот, кто создал эту статую, любил бога по-настоящему и запрятал ее так хорошо, что ни один отступник не сумел ее отыскать. Что сталось с этим человеком? Он заблудился в Торикине? Он мертв?

Бог стоял, слегка наклонившись и вытянувшись вперед, подняв большие крылья, как будто готовясь взлететь, но его массивное чешуйчатое тело было слишком тяжело для полета. Вогтоус подошел к постаменту, положил руки на когтистые лапы Бога и ощутил, как грусть и покой льются в его душу. Урлак совмещал в себе черты многих зверей: у него был длинный хвост, похожий на волчий, и лисьи острые стоящие торчком уши, хотя черты добродушного длинноносого лица были человеческими. Вогтоус рассмотрел грустную улыбку в человеческих глазах с кошачьими вертикальными зрачками, но губы Урлака не улыбались. Животные не знали улыбки — если они раздвигали губы, обнажая зубы, это выражало угрозу; у людей же улыбка могла означать что угодно — как дружелюбие, так и полную его противоположность (особенно с тех пор, как мир начал погружаться в хаос). Вот почему Урлак никогда не улыбался губами.