Книга Игра Бродяг, страница 212 – Литтмегалина

— Мстить им за то, как они со мной поступают, а затем мстить себе за то, какой я стала, этим пачкая себя еще больше. Но гнев и ненависть невозможно выплеснуть из себя без остатка. Они не гаснут, лишь тлеют, дожидаясь первого порыва ветра, чтобы снова разгореться, причиняя новые ожоги — пока однажды не поймешь, что внутри тебя все выжжено. В какой-то момент я решила убить себя. Я ничего с собой не сделала, но начала покорно дожидаться тех, кто выполнит неприятную работу за меня. Почему я просто сдалась, почему не попыталась излечить себя? Не понимаю, — Наёмница положила ладонь на свой горячий лоб. — Наверное, я боюсь снова оказаться беспомощной.

— Беззащитной? — тихо, очень осторожно спросил Намбо. — Ты это хотела сказать?

— Нет. Да, — заставила себя ответить Наёмница. Она ухмыльнулась и продолжила безразличным тоном, хотя горечь распустилась в ней ядовитым цветком: — В то время, когда я стала злой, я будто одеревенела. Меня больше ничего не могло ранить. Происходящее перестало казаться мне неправильным. Мы убиваем друг друга, жестоки друг к другу — все так, как и должно быть.

— А что ты думаешь сейчас? — спросил Намбо.

— Не знаю. У меня в голове все перепуталось… Со мной так много всего случилось за последние дни, я не понимаю и половины из этих событий… хотя, пожалуй, я понимаю все… — с минуту она сидела без движения и молчала, хотя внутри все кипело. Потом выпалила, вытирая глаза: — Мне так грустно — из-за меня самой, из-за тебя. Что мы стали частью всего этого. Что мы не справились.

Ей хотелось бродить от стены до стены, чтобы хоть как-то успокоить тоску и ярость, взметнувшиеся в ее душе, но все, что она могла сделать, — это встать и спустя пару шагов сразу споткнуться обо что-то.

— Проклятье! Да откуда здесь весь этот хлам?!

— Полагаю, когда-то на этом месте был жилой дом, — терпеливо объяснил Намбо. — В ходе строительства тюрьмы дом был разрушен или надстроен. Но несколько подвальных помещений уцелело. Те, что были расположены на самой глубине… Мы под землей сейчас. Глубокая могила, — Намбо помолчал. — В этом есть что-то печальное — дом сменился тюрьмой. Я думал об этом, умирая.

— Тебе было страшно? — спросила Наёмница, на секунду позабыв свой собственный страх.

— Наверное. Но мое умирание не продлилось долго — когда они бросили меня, я был уже почти мертв — в моем теле не осталось ни одной целой кости. Я лежал, истекал кровью и думал о всякой ерунде. А затем вдруг осознал, что боль прекратилась. Не веря своим ощущениям, я попытался подняться, и мне удалось это сделать без каких-либо усилий — тело потеряло вес… В первый момент меня обрадовало случившееся — я не мертв. Но вскоре осознал, что я и не жив… Мне никогда не приходило в голову, что, превратив всю мою жизнь в ложь, я превращаю в ложь и свою смерть, — Намбо всхлипывал от отчаяния. — Теперь я не могу успокоиться, не могу исчезнуть. Мне нет места в мире живых и нет в мире мертвых, и я остаюсь там, где я есть — навсегда заперт в этих стенах, схожу с ума от тоски. Тюрьму разрушат века, но я по-прежнему буду бродить по руинам. Вечность. Я повторяю себе: «Ты мертв, теперь ты можешь успокоиться» — но после всей моей лжи не могу себе поверить.

— Мне жаль тебя… — произнесла Наёмница настолько тихо, что едва себя услышала. Даже если эти слова не были правдой в момент, когда они были произнесены, они стали правдой в следующий, и сострадание хлынуло сквозь нее, как река.