Книга Игра Бродяг, страница 88 – Литтмегалина

— Что ж тебя в этот город тянет, если жизнь там паскудная?

— Я женщина. Мне слоняться по всей стране не пристало. Мне лишь бы жизнь хоть какая-то была, хоть и паскудная. Я шить умею. Может, найду какую-то работу.

— Знаем мы, какая там работа, — буркнула Наёмница. — А ребенок? Без печати его могут с тобой не пропустить.

— Как-нибудь разберусь, — уклончиво ответила Веления. — Две печати я все равно бы не потянула. Слишком дорого. Раньше, говорят, не надо было столько платить. Это из-за войны.

— Расскажи мне, что происходит.

— А ты не знаешь? — недоверчиво осведомилась Веления.

— Нет. Я была… в каком-то другом месте. А затем оказалась здесь. Совершенно неожиданно.

Неизвестно, что подумала по этому поводу Веления и подумала ли вообще, но если подумала, то ничего хорошего. Любая неясность ее тревожила и пугала, впрочем, как и Наёмницу.

— Мы жили в деревушке на отшибе, вокруг сплошные леса, — начала объяснять Веления. — Нормально жили, тихо. До нас доносились слухи, что вокруг все с ума посходили, но в нашей деревне все было в порядке. А потом начало… вползать. За год все так переменилось. Я теперь вообще не понимаю, что происходит. Везде опасно. Разные сволочи слоняются целыми отрядами. На нашу деревню напали, все выжгли, есть стало нечего, — Веления скорбно оскалилась. — Сволочи, сволочи, собственными ногтями разодрала бы на куски. И тут мне очень кстати повстречался Гебер. Я попросила его проводить нас в город.

— А где ты взяла денег заплатить ему? — спросила Наёмница.

Веления не ответила.

— Мой муженек хорош, — с ненавистью процедила она. — Где-то с какими-то ублюдками. Бросил меня. И теперь я одна должна спасать нашего ребенка. И зачем я только польстилась на его черные кудри…

Они шли весь день и смертельно устали, тем более что были голодны. Во время кратких остановок Веления кормила младенца. Вот кому было хорошо, и он радостно таращил глаза на небо, траву и деревья, ветви которых раскачивал ветер. День был приятно прохладный, что позволило Наёмнице оставить плащ на себе, вместо того чтобы тащить его в руках. Кристалл болтался за пазухой, надежно скрытый плащом. В дневном свете камень казался обычной стекляшкой, и все же не стоило испытывать Велению на честность.

Едва услышав голоса, шаги или стук копыт, они сразу отступали в заросли. Велению особенно беспокоило, что младенец заплачет и выдаст их, поэтому, стоило ему чуть шелохнуться в ее руках, как она впивалась в него злобным взглядом. Младенец же улыбался, а вовсе не плакал. За день мимо них прошла пара отрядов, ведущих меж собой неприятные шумные разговоры, и несколько одиноких путников, тоже, впрочем, довольно подозрительного вида.

Всего в заросли они прятались раз тридцать, потому что нервы у Велении были настолько расшатаны, что она слышала шаги даже когда никто не шагал. Наёмнице это осточертело, и она заявила:

— Хватит. Теперь я решаю, когда затаиться.

* * *

Наёмница помнила, что это было неприятно, но не помнила, до какой степени. И до чего же холодно! «Я хочу умереть», — подумала она, и сразу почувствовала, что на самом деле ей вовсе этого не хочется. Хотя тогда действительно хотелось. То есть сейчас. Вот как раз в этот момент она должна задуматься, какая смерть ей предпочтительнее — здесь, свернувшейся на полу и промерзшей до костей, как собака в промозглый осенний день, или позже быть убитой, без сомнения, жесточайшим образом.