Книга Дом на берегу, страница 7 – Литтмегалина

Я шагнула вслед за ним в просторный холл, на одну из двух дугообразных лестниц. Некоторые занавеси на больших окнах были раздвинуты, некоторые сорваны совсем и свалены на пол грудой пыльных бархатных тряпок. Леонард положил ладонь на перила, взглянул вниз, где хлопнула дверь, и начал медленно спускаться по ступеням. Лампа в его руке, чей желтый слабый свет не мог сравниться с чистым сильным светом дня, смотрелась нелепо.

— Доброе утро, Натали, – спокойно произнес он. – Как это типично для тебя: растворять все окна не потому, что ты так любишь свет, а потому, что я так его ненавижу.

Натали остановилась у подножия лестницы и взглянула на него глазами, горящими испепеляющей ненавистью и одновременно холодными, как лед. Я не задумалась в тот момент о причинах такого их выражения. Натали… Когда я увидела ее, даже ее имя приобрело волшебное, серебристо звенящее звучание. Натали. Она была как вспышка ослепительно яркого света. Несколько секунд я смотрела на нее, неподвижную, как статуя, забывшую обо всем, кроме своего гнева. Затем Натали ожила и без единого слова взбежала по лестнице, прыгая через три ступеньки. Приблизившись к Леонарду, она оскалила зубы, обнажая розовые десны, и по-кошачьи зашипела ему в лицо. Только секунда, и, едва не сбив меня с ног (сомневаюсь, что она вообще заметила мое существование), она исчезла в темном проеме.

— День закончится, Натали! – крикнул ей вслед Леонард. – Это Натали, – зачем-то прокомментировал он мне, уже с другой интонацией. Он выглядел невозмутимым, замкнутым. – Поздно. С ее воспитанием ничего нельзя поделать.

— Она самая красивая из всех, кого я видела, – выдохнула я. Конечно, в нормальном состоянии я бы оставила свои мысли при себе, но в тот момент я была совершенно потрясена.

Леонард сжал губы и чуть заметно мотнул головой. Только тогда я догадалась, насколько он раздражен.

— Пойдемте, – едва успел он произнести, как раздался дикий крик. Я не сразу поняла, что это вопит ребенок. – Колин, – успел объяснить Леонард в короткую паузу, после чего крик возобновился, не выражающий ни боли, ни страха – чувств, заставляющих детей плакать обычно. Только ожесточенность. На лбу Леонарда возникли морщины. Я подумала, что мистеру Леонарду, должно быть, непросто с его семьей.

— Позже, Анна, – сказал он резко. – Не следует начинать сегодня, если он не в настроении. Пока привыкайте к дому. Я успокою Колина.

Он спустился с лестницы, ускоряясь, прошел к другой, ведущей в правое крыло, взбежал по ней и исчез за дверью (когда он распахнул дверь, я расслышала прерывистые всхлипывания).

Я вернулась в свою комнату, касаясь рукой стены, чтобы ориентироваться в темноте, и села на кровать. Так кричал ребенок? Что же это за ребенок? Я вздохнула.

За окном шумело море.

Я попыталась почитать книгу, которую привезла с собой, но не воспринимала слова, и даже иллюстрации, нравящиеся мне с детства, потеряли все свое очарование. В этих синих стенах мне было одиноко и холодно. Я люблю одиночество, оно друг для меня. Но когда вместе с ним приходят тревога и беспокойство, оно становится невыносимым. Конечно, я могла бы спуститься в кухню к миссис Пибоди, выпить чашку чая, но тогда мне придется отвечать на многочисленные вопросы. Миссис Пибоди неплохая женщина, но она любопытна и говорлива. Я еще не готова перебирать свое прошлое, не только говорить, но даже думать о нем, следовательно, мне лучше держаться от экономки подальше. Пока что мне следует освоиться в настоящем. Или, для начала, в доме.