Книга Дом на берегу, страница 5 – Литтмегалина

— «Мистер Леонард» – странное обращение, миссис Пибоди. Стоит ли мне его использовать?

— О, мы давно привыкли. Мистер Леонард вообще большой эксцентрик, вы скоро поймете. В этом доме все не как полагается.

Спустя полчаса миссис Пибоди проводила меня в столовую.

— О чем я вам и говорила, – прокомментировала миссис Пибоди кромешную тьму в коридоре. – Даже электричества нет. Но вы привыкните. Просто всегда берите с собой лампу.

В столовой все уже собрались за длинным, накрытым красной скатертью столом. Казалось, они очутились здесь неведомым, волшебным образом и в любое мгновенье могут исчезнуть, растаяв в воздухе, как призраки. На меня обрушился приступ мучительной застенчивости. Лучше бы мне провалиться сквозь пол, чем стоять здесь вот так, перед этими людьми, рассматривающими меня…

— Здравствуйте, – очень неуверенно поздоровалась я, на деревянных ногах проходя к столу.

— Здравствуйте, – откликнулся только один человек, поднимаясь со своего места. Улыбнувшись, он обогнул стол и любезно выдвинул мне стул.

— Спасибо, – пролепетала я, раздосадованная собственной робостью. Я посмотрела на поприветствовавшего меня, догадавшись, что он и есть хозяин дома, и сразу опустила глаза. Лет тридцати на вид, он был высок, строен, даже худощав. У него было красивое бледное лицо с впалыми щеками и короткие темно-русые волосы.

— Уотерстоуны, Мария, – представил он мне сидящих за столом. – И я, Леонард. Анна, новая учительница Колина, – пояснил он для всех.

Они будто не слышали. Уотерстоун-младший с безразличным видом помешал серебряной ложечкой кофе.

Я села, осторожно осматриваясь. Столовая поразила меня унылой пышностью обстановки, усугубленной нелепым гигантизмом мебели и общей атмосферой заброшенности. Плотно сомкнутые шторы лишили солнечные лучи шанса проникнуть внутрь. Беспорядочно расставленные на столе и предметах мебели тусклые лампы и оплывшие свечи сражались с темнотой без особого успеха. Нет, мне была решительно непонятна странная неприязнь жителей Дома на берегу к свету, и, пожалуй, она уже начинала меня угнетать.

Есть мне не хотелось, но я ела из вежливости, не ощущая вкуса еды. Леонард единственный проявлял оживление, иногда что-то говорил сидящим за столом, спрашивал меня о чем-то, но я не помню ни его вопросов, ни своих ответов. Уотерстоуны изредка подавали реплики, почему-то с утомленными интонациями, обращаясь либо друг к другу, либо к Леонарду, игнорируя меня и Марию. Раз я ощутила оценивающий взгляд Уотерстоуна-младшего, однако он сразу отвернулся с презрительной усмешкой под тонкими усиками, очевидно, сочтя, что его внимания я не заслуживаю.

Блекловолосые и блеклоглазые, Уотерстоуны сразу вызвали во мне неприятное тягостное чувство… тогда я не созналась себе, но позже, в одиночестве своей комнаты, вынуждена была признать, что это отвращение. Мне не хотелось начинать свою жизнь в доме со столь тягостного чувства к кому-либо… но это было отвращение. Насчет Марии я только равнодушно отметила, что она довольно-таки красива, с ее темными волосами и глазами, пухлыми яркими губами, если не учитывать общую апатичность лица, портящую ее. На ней было алое платье, чересчур декольтированное для нашей моды. Мария едва ли заметила меня. Ее блестящие глаза с широкими бездонными зрачками казались стеклянными и постоянно застывали, устремившись в одну точку. В течение завтрака она не произнесла ни слова и сонно ковыряла свой омлет, так и не проглотив ни кусочка. Только раз к ней обратился Леонард. Мария не отреагировала, что Леонард воспринял как само собой разумеющееся, из чего я заключила, что выключенность из реальности типична для нее.