Книга Мой гадский сосед, страница 62 – Аня Леонтьева

С тех пор дружба закончилась и началась вражда, которая тянется по сей день.

Чего только бывшие друзья друг другу не делали, и штакетник ломали, и мусор к соседу забрасывали и урожай портили.

Чем дальше, тем принципиальнее становилось дело, и ненужнее эта пара соток.

У одного жена не выдержала, сбежала в город вместе с дочкой, оставив его. У другого, дети выросли, разъехались, жена умерла.

Уже никому из них эта пара соток не нужна, но раз в пару месяцев стабильно, кто-нибудь из бывших друзей, молодость вспоминает и соседу пакость делает, и будоражит всю деревню.

Вот и сейчас, когда подходим к дому отца Нины, сразу замечаем развёрнутые военные действия.

Илья Семёнович, её отец, стоит возле покосившегося штакетника, с двустволкой старой, весь патронами обвитый, и держит на мушке соседа своего Андрея Петровича.

Вокруг народ, кто семечки лузгает, кто разговоры травит, особо никто не волнуется, даже сами зачинщики беспорядка.

Все привычные, их спор, в анналах истории «Гадюкино», поэтому ничего сверхъестественного.

Честно, я и сам, особо не удивлён, побывав на таких разборках уже несколько раз. Сейчас поорут, пошлют друг друга, и дальше жизнь пойдёт.

Подходим ближе, прислушиваемся.

— …ты в этом году, викторию подкармливал? — спрашивает Петрович, привалившись к черенку лопаты и очень расслабленно чувствуя себя, находясь на мушке.

— А как же! Видал, какая уродилась, не то что твоя, — хмыкает Семёнович, обводя винтовкой свои угодья.

Нет, ну, могут же нормально общаться, пусть не без издёвок, но всё же.

— Пап! — подходит Нина к отцу.

— О! Подмога подоспела, — усмехается Петрович. — Нинка, он же тебя на городскую променял, — посмеивается он в свои седые усы.

— И что? — вступается за дочь Семёныч. — Как это помешает ему тебе морду начистить, за твои злодеяния.

— Пап, а это обязательно? — Нина игнорирует ядовитые замечания соседа, кивает на двустволку.

— Пусть держит, не убирает, — встревает Петрович. — Пусть даже пульнёт. Я уже за участковым послал. Чтобы тебя посадили уже, пердун старый.

— Действительно, Илья Семёнович, — тоже не обращая внимание на Петровича с его замечаниями, — может, не стоит.

— Женя, да посмотри, что этот сморчок старый учудил, — возмущённо трясёт ружьём Семёныч и стучит ногой по чему-то деревянному.

Смотрю вниз, и в ботве картошки, отчётливо вырисовывается гроб. Кустарно сколоченный, не обработанный, но как есть гроб.

В толпе раздаются смешки, я честно, охреневаю.

Петрович, между прочим, как раз плотник.

Перевожу свой взгляд на него с немым вопросом.

— Ты, Женя, лучше вот сюда посмотри, — кивает он, и я только сейчас замечаю, что с лопатой он неспроста, и там, где у него малина, характерная яма вырыта, метр на два.

Охреневаю в очередной раз.

— Вы совсем оба ебанулись, — не сдерживаюсь в выражениях.

— Ну а что он думал, я ему прощу, то, как он меня предал, — брызжет слюной уязвлённый Семёныч, утирая одной рукой лицо и лысину, вскидывает по новой ружьё.

— Давай, давай! — тут же орёт Петрович, — могилу для меня уже ты вырыл.

— Да я тебя ещё и в гроб твой же уложу!

Они начинают орать и сыпать угрозами, я пытаюсь вклиниться между ними, Нина хочет оттащить отца, толпа рядом ни хрена не помогает, только охает.

— Пусть, пусть стреляет! — орёт, потрясая лопатой, Петрович. — Зажал две сотки, простить не может.