Книга Мой гадский сосед, страница 63 – Аня Леонтьева

— И выстрелю, — угрожает Семёныч, пытаясь вырвать ружьё у Нины. — И кто ещё зажал!

Мне это быстро надоедает. Я беру этот злосчастный забор, который стоит то еле как, валю его. Он весь гнилой, идет, как по маслу, тут же пахнет мокрой землёй, несмотря на солнцепёк. Валю его на картошку к Семёнычу, они с Ниной, еле успевают отпрыгнуть.

— Что, Женя, предлагаешь жить, как ты со своей соседкой? — ржёт Петрович. — Да только Семёныч не девица, ночами не согреет.

— Харе зубоскалить, — рычу, отряхивая руки, и взмокший лоб. — И больше, чтобы никто имя Машки всуе не трепал, понятно. Не ваше дело.

В толпе раздаются одобрительные шепотки.

Устроили, ёпт, представление.

— Конечно, Машку нельзя, а то, что ты мою дочь пользовал, а потом бросил, — вставляет обиженный Семёныч, пытаясь подцепить забор, но я решительно наступаю на него.

— Твоя дочь тоже не хило набедокурила, и она умеет говорить. Если у неё есть претензии, сама мне скажет. А вы, — обвожу обоих взглядом, пытаясь вложить в него максимум того бешенства, что сейчас кипит во мне. — Ещё раз, я узнаю, что срётесь из-за этого забора…

— Да ты уже, итак… — недоговаривает Петрович, оступаясь, падает в яму.

Все, кто рядом, в том числе и я, спешим к нему.

Он лежит присыпанный землёй, зажмурившись, прижимая лопату к себе.

— Ты как, Петрович? — спрашиваю склонившись. — Жив?

— Вот так Женя, живым в могиле побывал, — тянет он жалостливо, не открывая глаз.

— Давай сперва лопату, потом тебя вытащу, — протягиваю руку и пытаюсь плотнее встать, по осыпающейся земле.

— А может, так и надо, — он словно меня не слышит, — оставь меня здесь. Меня все оставили, Ирка с дочкой сбежала, друг родной из-за клочка земли, врагом стал. Бери, закапывай, — протягивает мне лопату.

Бабки позади, причитать начали, точно на похоронах. Я на них строго глянул, и говорить ничего не пришлось.

Цирк, да и только.

— Свою землю завещаю соседу моему Усольцеву Илье Семёновичу, — продолжает исполнять Петрович, и сам себя землёй присыпает.

— Ты чего удумал, Петрович, — к могиле… тьфу ты к яме подходит Семёныч. — Да не нужна мне твоя земля, мне своей за глаза.

Я возношу очи горе.

Вот и на хрена тогда вообще весь сыр-бор городить было.

— Верни, Жень забор на место, хрен с ним, — просит меня и машет на Петровича. — Раньше принципиально было, а сейчас… на что мне? Сыновьям не надо. Нинка самостоятельная у меня…

— А вы без драм не могли всё это вот так решить, — ворчу, помогая вылезти Петровичу из ямы.

— Много ты понимаешь, — хмурит свои кустистые брови Семёныч. — Ты вон своей соседкой командуй. И кто бы говорил без драм…

— Папа, — пытается перебить его Нинка.

— Сам-то, чего в нашу деревню слинял, — не обращает он на неё внимания. — Не из-за драмы ли?

— Пап! — давит Нинка сквозь зубы.

Смотрю на неё.

— Отомстила? — спрашиваю, понимая, что моё личное не только её отец знает, но и вся деревня уже.

— Прости, Жень, — поджимает губы, отводя взгляд.

— Ладно, Евгений, не дуйся, — тут же подхватывает Петрович, уже передумавший помирать, — пойдём, я тебе наливочки организую.

— Нет, спасибо. Сыт по горло, — чеканю слова, разворачиваясь на выход.

Как раз к месту событий спешит Илья Фёдорович.

— Усольцев, Корнеев, вы опять? — орёт с ходу, пытаясь отдышаться, и обмахивает себя папкой.