Книга Развод. Семейная тайна, страница 66 – Луиза Анри

Слово "мальчишка" прозвучало не как оскорбление, а как окончательный приговор. Как констатация полной нравственной незрелости, трусости, недостойности звания мужчины, мужа и наследника. Добавка "грязный" подчеркивала глубину морального падения. Гордей почувствовал, как земля уходит из-под ног. Он ожидал гнева, но не этого ледяного, всесокрушающего презрения, смешанного с острейшей болью разочарования и отвращения.

— Отец, я… — он попытался что-то сказать, шевельнул губами, но язык не повиновался. Какие оправдания? Их не было. Пятнадцать лет лжи перевешивали любые слова.

— Молчи! — Степан Григорьевич отшагнул, отвернулся, схватившись за спинку кресла так, что пальцы побелели от напряжения. Он дышал тяжело, прерывисто, как после нечеловеческого усилия. — Ты… не муж. Не защитник. Ты — позор. Позор для меня. Для нашей фамилии. Пятно. — Он обернулся, и в его выцветших глазах теперь горел настоящий огонь. Но не только гнев. Горечь. Бесконечная, всепоглощающая горечь крушения надежд и веры. — Ася… умная, сильная, чистая девушка. Она спасла себя и ребенка. От тебя. От твоей… семьи. — Он произнес это слово с таким сарказмом и болью, что Гордею стало физически плохо, затошнило.

Степан Григорьевич прошелся по кабинете, резким, сметающим движением смахнул со стола тяжелую бронзовую статуэтку орла. Та с глухим грохотом упала на персидский ковер, символизируя падение всего, что было для него свято.

— Инесса… — он выдохнул имя, как смертельный яд. — И Аделия… их "план" — это бред сумасшедших! Но ты… ты дал им карты в руки! Своей слабостью! Своим… развратом! Своей ложью! — он остановился, глядя в окно, но видел, видимо, не огни города, а бездну падения, в которую рухнул его сын. — Они хотели денег? Власти? Через Аделию? Через ребенка, которого она нафантазировала? Смешно и мерзко до тошноты. Но они перешли черту. Угрожали жизни… — Он снова повернулся к Гордею. Лицо его стало жестким, как высеченный из гранита монумент беспощадности. — Они получат по заслугам. До копейки. До последней нитки. И отправятся туда, где их безумие никому не навредит. На холод. На забвение. А ты… — он подошел вплотную. Гордей не отводил взгляда, хотя каждый нерв, каждая клетка его тела вопила, чтобы он сбежал, спрятался, исчез. Но он стоял. Принимая. — А ты, Гордей, — отец говорил полным именем и отчеством, как на похоронах, отчуждая, стирая родство, — с этого момента — никто. Ни наследства. Ни места в моем бизнесе. Ни положения. Ничего. Ты сам выбрал свою судьбу — судьбу мальчишки, неспособного отвечать за свои поступки, за своих близких, за свое имя. Убирайся. Сейчас же.

Гордей стоял, оглушенный. Приговор был вынесен. Самый страшный — не лишение денег. Лишение доверия. Лишение статуса сына. Лишение отца. Слова "убирайся" прозвучали не как вспышка злости, а как холодная, окончательная констатация факта: ты здесь чужой. Ты больше не мой. Он не стал просить. Не стал оправдываться. Какие могли быть оправдания? Он кивнул. Один раз. Коротко. Поставил недопитый стакан на полированную поверхность стола с тихим, но отчетливым стуком. Развернулся и пошел к тяжелой двери из красного дерева. Шаги его были ровными, механическими, но внутри все дрожало, как в лихорадке. У порога он остановился. Не оборачиваясь, сказал, глотая ком кровавого стыда: