Книга Сделка на… любовь?, страница 104 – Луиза Анри

Ни на одном слове ее голос не сорвался, размеренный голос врача, разъясняющего последствия удаления омертвевшего органа. Деловая констатация фактов, без чувств, без эмоций.

Подойдя к братьям, девушка взяла их под руку, показав тем самым, что разговор окончен. Азалия подошла к Ильясу, шепча ему что-то на ухо и силясь провести его к дверям. Но особых усилий приложить не пришлось: расправив плечи, тот военным шагом направился к дверям, не обернувшись хлопнув дверью.

Надия поймала заинтересованный взгляд Роберта, иронично изогнутая бровь и морщинки в уголках глаз выдавали его удивление.

— Только посмей…! — девушка подошла к зеркалу, следя за отражением брата за спиной. Ошарашенный Гамид вышел проверить последние приготовления.

— А я пока ничего не сказал… — хмыкнул он.

— И с каких это пор тебе надо использовать слова вместо взгляда?! — копируя его мимику, бросила она, поправив контур карандаша.

И когда Надия снова повернулась к брату, он впервые со всей ясностью осознал, что с этого момента она уже не будет полностью и безоговорочно принадлежать только ему. Она отдалялась, создавала собственный уголок. И кто знал, какое место будет отведено ему в ее новом мире? В груди болезненно кольнуло, и он решил сменить русло мыслей.

— Надеюсь, он понимает, какое счастье ему выпало… — бросил он, набросив ей на лицо воздушную фату.

— Не устаю ему напоминать об этом, — улыбнулась девушка, обняв брата за шею. Она понимала, что вступает в новый этап, и отныне ее беспечные деньки были сочтены. Но перспектива всю оставшуюся жизнь провести рядом с таким человеком, как Оскар, не оставляла повода для сомнений… Единственное беспокойство она связывала с Робертом: что же будет с ним? И что за история с девушкой в серебристом платье? Нет, она точно устроит ему допрос с пристрастием!

Алия:

Что ж, кто сказал, что если тебе что-то не удалось, то это значит, что нельзя радоваться успеху других? Мне была чужда подобная идея. И сейчас, наблюдая за плавными движениями невесты, идущей по белоснежному ковру вдоль прохода, увитого цветами, внутри словно заиграл торжественный гимн. И дело было не в женской солидарности или прочей подобной чуши. Просто внутри все расцветало от окутывающей атмосферы праздника: прямо на моих глазах складывалась новая пара, новая семья. Взгляд метнулся к жениху, облаченному, вопреки обычным требованиям, в белоснежный костюм.

Ладно, не будем зацикливаться на прошлом. Вы спросите, почему же я не сбежала с церемонии, когда выдалась такая возможность. Справедливый вопрос. Не стану таить, такая мысль возникла, и я почти поддалась искушению, как моя принципиальность перешла в боевой режим. Черт, и почему я должна сбегать отсюда, словно преступница?! И нет, тот факт, что он запретил мне это делать, тут не при чем! Как и то, что я не смогла бы спрятаться от него настолько надежно, чтобы он, при желании, не смог бы меня найти. В отличие от него, я не настолько хорошо знакома с Бодрумом, и я скорее затеряюсь среди мощеных улочек, чем смогу найти убежище. Но ключевое слово здесь — желание. Его желание…

Внутри что-то холодело при мысли о том, что я чрезвычайно все усложняла: а захотел бы он вообще меня искать? Ведь в прошлый раз он, подобно доблестному рыцарю их моих детских мечтаний, не запрыгнул на своего верного коня…пардон, в самолет, и не бросился на поиски, чтобы сразиться с огнедышащим драконом, то бишь — с семейкой Габазовых во главе с Эмине. Да и с чего ему так поступать? Он ведь ясно все обговорил — сделка есть сделка. И в те самые моменты, когда мне казалось, что за каменным безразличием скрывается его настоящая сущность, которой не чужды человеческие слабости, он вдребезги разбивал мои иллюзии, словно желая доказать обратное. Чего он этим добился? Не знаю, быть может перспектива подозрений о том, что у него есть сердце, могла бы разбить его пиар дельца. Или это было истиной. Теперь уже этого не узнать. Говорят, душевные раны рубцуются — бездумная аналогия с повреждениями телесными, в жизни так не бывает. Такая рана может уменьшаться, затянуться частично, но это всегда открытая рана, пусть не больше булавочного укола. След испытанного страдания скорей можно сравнить с потерей пальца или зрения в одном глазу. С увечьем сживаешься, о нем вспоминаешь, быть может, только раз в году, — но, когда вспоминаешь, помочь все равно нельзя.