Книга Измена. Ты станешь второй женой, страница 26 – Эльза Манарова

— Ярослава? — Голос Дамира доносится откуда-то сверху.

Поднимаю глаза, а он спускается по лестнице. Откуда он взялся, его не должно быть дома до вечера. Или уже вечер?

Открываю рот, чтобы ответить. Вместо слов чувствую новый спазм. Желудок выворачивается наизнанку и падаю на колени.

— Ярослава! — Он рядом, успевает подхватить. — Что случилось?

— Не знаю... болит...

Ещё один спазм. Всё тело скручивает. Боль. Такая боль, что темнеет в глазах.

— Скорую! — Кричит Дамир. — Немедленно!

Что со мной? Что происходит?

Надо мной мелькают лица: Дамир, Амина, свекровь откуда-то взялась. Все размыты, нереальны.

— Что она ела? — Снова слышу голос Дамира.

— Не знаю.

— Думай! Что она ела?!

— Хинкали... я принесла ей хинкали...

— Покажи, где тарелка?

Шаги то удаляются, то возвращаются, я всё ещё в сознании.

— Она съела всё, ты ела это?

— Нет... я готовила, но не пробовала.

— Как удобно.

— Дамир, я не виновата. Это не я.

— Заткнись.

Теперь слышу сирены. Они совсем рядом.

Любимые руки поднимают меня и укладывают на носилки.

Умираю? Это смерть?

Небо над головой. Серое. Бесконечное. Красивое.

А потом просто темнота.

Дамир

Белые стены, белый поток, белый свет ламп, режущий глаза. Всё белое, стерильное, мёртвое, как саван, которым чуть не накрыли мою жену.

Сижу в кресле возле кровати и смотрю, как дышит Ярослава. Её дыхание медленное и неровное. Она лежит под капельницей, с датчиками на груди, её лицо бледное, оно кажется прозрачным на фоне больничной подушки.

Жива. Она жива. Повторяю это себе уже который час.

Врач, который её спас, вышел полчаса назад из палаты. Он сыпал медицинскими терминами, которые я не запомнил, но последняя фраза врезалась в память острее скальпеля:

— Ещё полчаса, и мы бы ничего не смогли сделать. Повезло, что привезли быстро.

Повезло. Какое это издевательское слово. Повезло, что я оказался дома. Повезло, что услышал, как она упала. Повезло, что скорая приехала за восемь минут, а не за пятнадцать.

А если бы меня не было дома? Если бы я задержался на встрече, как планировал? Если бы она умерла одна, на холодном мраморе, что тогда?

Руки сжимаются в кулаки так сильно, что чувствую хруст костей. Боль острая, физическая, реальная и это хорошо. Она отвлекает от той боли, которая разъедает изнутри, от той ярости, которая клокочет в груди, требуя выхода, крови, справедливости.

Амина, чёрт её возьми.

Её имя в голове звучит как проклятие. Я видел её лицо, когда спросил про хинкали. В её глазах увидел панику, которую она тщательно пыталась скрыть.

Доказательств у меня нет. Она всё убрала, вымыла, уничтожила. Амина оказалась холодной и расчётливой. Терпеливая хищница, которая ждала своего момента и нанесла удар так, что никто не может ничего доказать.

Но я знаю, чувствую нутром, костями, каждой клеткой, что именно она пыталась убить мою жену.

И что я могу? Кричать? Обвинять? Она будет отрицать, семья её защитит, Хаджиевы встанут стеной, контракты полетят к чертям, начнётся война между кланами. И Ярослава снова окажется в эпицентре. Надо действовать умнее.

Я не могу её защитить. Вот правда, от которой некуда деться. Я — глава своей ветви семьи, у меня деньги, связи, люди, но я не могу защитить одну женщину в собственном доме.

Смотрю на Ярославу, её лицо спокойное во сне. Но даже сейчас, когда она без сознания, между бровей залегла складка — напряжение, которое не проходит даже во сне.