Книга Бывшие. Без права выбора, страница 33 – Мия Герц

— Меня зовут Максим, я твой… друг, – тихо говорит он, и его голос, всегда такой твёрдый и уверенный, сейчас почти срывается. – Я пришёл помочь тебе и твоей маме.

Лика смотрит на него несколько секунд, её сознание, затуманенное болезнью, пытается обработать эту информацию. Потом её взгляд падает на стаканчик с кофе, который он мне принёс.

— А ты мне купишь сок? – слабо спрашивает она. – Вишнёвый…

Что-то происходит с его лицом. Что-то невероятное. Уголки его губ на секунду вздрагивают в подобии улыбки, в глазах вспыхивает такая тёплая, такая бесконечная нежность, что у меня перехватывает дыхание. Это не та нежность, которую можно сымитировать. Она идёт из глубины, прорывается сквозь все его плотины.

— Куплю, – говорит он, и его голос обретает новую, странную мягкость. – Самый лучший вишнёвый сок в городе. Обещаю.

Лика слабо кивает и закрывает глаза, снова проваливаясь в сон, исчерпав свой запас бодрости.

Он поднимается и поворачивается ко мне. В его взгляде я больше не вижу ни обвинения, ни холодной решимости. Я вижу растерянность.

— Она… – он начинает и замолкает, глядя на неё. – Она просит сок.

В его голосе слышится что-то вроде изумления, будто это самое важное открытие в его жизни. Затем откашливается, снова надевая маску собранности, но трещина в ней уже отчётливо видна.

— Я вернусь утром, – говорит он. – Со всеми… Со всеми, кто нужен.

Он уходит, оставив за собой щемящую тишину. Словно кто-то выключил мощный, гудящий мотор, и теперь в ушах звенит от непривычной тишины. Я смотрю на дверь, потом на стаканчик с кофе, который он принёс. Рука сама тянется к нему, и я делаю маленький глоток.

Он уже остывший, горький. Но эта горечь сейчас кажется такой незначительной по сравнению с тем, что творится у меня внутри. Тётя Марина вновь подходит ко мне.

— Не будь с ним строга, – тихо произносит она.

Я вновь ничего не отвечаю, потому что это самое страшное. Когда он ведёт себя как чудовище – всё просто. Можно ненавидеть, можно бороться. А вот эти крошечные всплески чего-то человеческого, проявление заботы… они запутывают всё окончательно.

Я отпускаю тётю Марину домой, поскольку понимаю, что ей нужен отдых. Да и мне хочется остаться одной, чтобы хоть немного привести мысли в порядок. Она сначала сопротивляется, но потом уступает, с условием, что завтра принесёт нам что-нибудь вкусненькое.

Ночь проходит в тревожной дремоте. Я просыпаюсь от каждого шороха, от каждого изменения ритма дыхания Лики. Каждый раз я вскакиваю и проверяю температуру самым обычным методом – прикладывая ладонь к её лбу. И каждый раз мой взгляд непроизвольно скользит к пустому стулу у кровати. К тому месту, где он сидел.

Под утро Лике становится заметно лучше. Температура спадает, дыхание выравнивается, и я почти плачу от облегчения, прижимаюсь губами к её влажному лбу и шепчу бессвязные слова благодарности. И ему в том числе. Потому что это он обеспечил эту палату, этих врачей, это чудо.

Ровно в девять, как по расписанию, в палату заходит медсестра.

— Софья Валерьевна, нужно взять кровь у Лики на анализ, – говорит она, и в её голосе слышится неподдельное сочувствие, словно она обо всём знает.

Я киваю, сердце сжимается в предчувствии детских слёз. Но Лика лишь хмурит бровки, когда ей пережимают жгутом руку. Она не плачет. Она смотрит на процедуру с серьёзным, взрослым любопытством.