Книга Бывшие. Без права выбора, страница 35 – Мия Герц

— Спасибо, – неожиданно для себя говорю я.

Он оборачивается ко мне, удивлённо поднимая бровь.

— За что?

— За сок. За… – я не могу сказать «за то, что покормил», слишком уж это интимно, слишком странно в нашей с ним ситуации. – За то, что сдержал слово.

Он медленно кивает, его взгляд становится пристальным, изучающим.

— Я всегда держу слово, Соня. Ты должна это помнить.

В его тоне нет угрозы, лишь напоминание и обещание. Обещание того, что всё, что он сказал о лечении, о врачах и будущем будет исполнено.

— Профессор скоро будет здесь, – говорит он, возвращаясь к деловому тону.

Но теперь в нём нет былой отстранённости. Теперь мы как будто… партнёры. Странные, неуклюжие, исполненные старых обид, но партнёры в одном общем деле.

— Хорошо, – тихо отвечаю я.

Он ещё секунду смотрит на меня, и в его взгляде я замечаю настоящую битву: невысказанная благодарность, груз старых обид, ответственность за будущее. Его губы чуть тронулись, но он сжал их, словно поймав себя на слабости. Вместо слов он лишь коротко, почти неощутимо кивает, а затем резко разворачивается и уходит.

Я вновь остаюсь одна. Но на этот раз одиночество не кажется таким всепоглощающим. Оно наполнено новым, тревожным, но живым чувством: я больше не одна в этой борьбе. И теперь мой самый большой страх не его жестокость, а то, что я могу привыкнуть к этому чувству. И снова позволить себе довериться.

Тишина после его ухода на этот раз иная. Она не режет, не давит. Она звенит, как натянутая струна, и в этом звоне слышно эхо его последнего взгляда, этого кивка, который значил больше, чем все произнесённые за последние дни слова.

Лика спит, и я не могу оторвать от неё глаз. На её лице словно застыла безмятежная улыбка, или это мне только кажется? Может, это моё собственное сердце, на секунду сбросившее с себя тонну страха, теперь бьётся чуть спокойнее?

Я беру её руку и глажу крошечные пальчики. Он стоял там, у двери, и ему было так же больно, как и мне, пока Лика мужественно держалась во время всех этих медицинских манипуляций. Эта мысль кажется такой дикой, такой невероятной, что я закрываю глаза, пытаясь её осмыслить.

Когда дочка просыпается, её взгляд заметно яснее. Она пьёт сок маленькими глотками, и я вижу, как силы понемногу возвращаются к ней.

— Мам, а где тот дядя? Максим? – вдруг спрашивает она, ставя стаканчик на тумбочку.

Вопрос застаёт меня врасплох. Сердце делает непонятный, тревожный толчок.

— Ушёл по делам. Но он… скоро вернётся.

— А он ведь хороший? – её глаза, огромные и светлые, смотрят на меня с полным доверием.

Что я могу ей ответить? Что он человек, который шесть лет не знал о её существовании? Что он причина моих ночных слёз? Но он же и причина того, что у неё есть шанс на здоровое будущее.

Нет, даже не так, он главная причина того, что она есть у меня.

— Он очень хороший, – отвечаю я. – И ты всегда можешь на него рассчитывать.

Она обдумывает это, потом кивает, как будто этого объяснения ей вполне достаточно. Детское восприятие мира так пугающе просто. Нет прошлого, нет обид. Есть только «сейчас». А «сейчас» он принёс сок и покормил её кашей. Значит, он хороший.

Дверь открывается, и в палату входит невысокий седой мужчина с умными, пронзительными глазами за очками в тонкой оправе. За ним Максим. Профессор говорит на ломаном, но вполне понятном русском. Он сразу начинает задавать вопросы, много вопросов.