Книга Измена. Острые грани правды, страница 11 – Олеся Рудая

— Всё образуется, — повторил он, уже тише.

И я начала рыдать. Рыдала беззвучно, прижавшись лицом к его груди, выплескивая всю боль, весь страх, всё одиночество этих дней.

Он гладил меня по спине так же, как делал в детстве, когда хотел успокоить.

— Ты уж... прости, что мы тебя тогда не приютили, — услышала я его сдавленный голос у самого уха. — По-скотски это. Ты же родной человек.

— Ничего… — попыталась я сказать, но слёзы подступали с новой силой, смешиваясь с чувством прощения и горькой, такой желанной в этот миг, близости.

Он не сразу нашёл, что сказать дальше. Помолчал, всё так же по-медвежьи неловко похлопывая меня по плечу.

— Мне сказали... ты в женском отделении.

Во мне всё сжалось. Я резко замолчала, снова став непроницаемой. Он почувствовал это и тут же отступил.

Он потянулся к карману куртки.

— Я твои любимые шоколадки принёс, две штуки. Тебе... можно? — в его голосе вдруг прозвучала неуверенность.

— Я не знаю, — голос с хрипотцой после рыданий.

Он вложил мне в руки две плитки шоколада.

— Как ты меня нашёл? — наконец спросила я, всё ещё не выпуская из рук его подарок.

— Все больницы в городе объехал, — ответил он просто, без пафоса.

— Спасибо, — прошептала я. Мне так нужна была эта забота. Эта простая, братская поддержка.

Он опустил взгляд.

— Слушай, а что с Вадимом? — бросил будто невзначай.

Я отстранилась. Резко. Его объятие, которое секунду назад было спасением, вдруг стало обжигать.

Он смотрел на меня чужими глазами. Глазами посланца. Глазами того, кого прислали уговорить, вернуть.

— С ним всё кончено, — сказала я, и голос мой прозвучал плоско и окончательно, как хлопок двери.

Он вздохнул, провёл рукой по лицу, и в этом жесте была вся его усталая, мужская солидарность.

— Ну, может, хоть ответишь на его звонки? Он места себе не находит.

И всё. Вся его забота, вся тревога в глазах, эта неожиданная братская нежность — всё сдулось, как проколотый шарик. Осталась лишь простая правда: его прислали. Мама, Вадим — неважно.

Я не сказала больше ни слова. Просто вернула ему шоколадки. Развернулась и ушла.

Ступеньки под ногами казались выше, чем на спуске. Каждый шаг отдавался тяжёлым эхом внутри. Ощущение, что меня обманули. Снова.

И стало ещё больнее, ещё опустошённее.

Я шла по коридору, не видя ничего перед собой. Рука снова потянулась к животу, непроизвольно, ища защиты, ища подтверждения, что там есть кто-то, кто точно не предаст.

«Он места себе не находит».

Так пусть ищет. Пусть найдёт место на заднем сиденье Катиной машины.

А моё место сейчас — здесь. В этой больничной палате, в этой тишине, в этом ожидании крошечного стука, который будет принадлежать только мне. И больше никому.

Больница за два дня стала своим личным, стерильным адом. Я изучила каждую трещинку на потолке своей палаты, каждый звук за дверью — скрип каталок, приглушённые голоса медсестёр, плач из других палат. Внутри всё было сжато в один тугой, болезненный комок ожидания. Я почти не спала, прислушиваясь к тишине в собственном теле, боясь дышать, чтобы не спугнуть чудо.

Кабинет УЗИ был погружен в полумрак, нарушаемый лишь холодным сиянием монитора и тусклой лампой над кушеткой. Я лежала на спине, обнажив живот, и чувствовала, как по коже бегут мурашки — не столько от прохлады, сколько от страха. Холодный, скользкий гель заставил меня вздрогнуть.