Книга Измена. Вера, Надежда, Любовь, страница 32 – Елена Валерьева

— Ты будешь сильной, — продолжаю я. — Сильнее меня. Ты не будешь ждать принца. Ты сама будешь себе принцем. Ты не будешь терпеть боль. Ты будешь уходить оттуда, где плохо. Ты будешь выбирать себя. Всегда. Даже если это страшно.

Ребенок пинается. Сильнее. Как будто говорит: «Я поняла, мама. Я запомню».

Я улыбаюсь в темноту.

— Спасибо, что ты у меня есть. Спасибо, что ты — девочка. Спасибо, что ты — моя.

Я закрываю глаза.

За окном — тишина. Только ветер шуршит листьями. Только утки крякают на пруду. Только город живет своей ночной жизнью.

А я живу своей.

Новой.

Свободной.

Вера открыла новый блокнот — розовый, с замочком, который она купила в «Лабиринте» перед школой. Она не планировала писать дневник. Дневники — это для маленьких. Но сегодня она поняла: нужно. Не для кого-то. Для себя.

Она написала ручкой с блестками:

«Сегодня мама ходила к той тете. К Анастасии. Я не знаю, что они говорили. Но мама вернулась другая. Не такая, как вчера. Вчера она была как стекло — прозрачная и хрупкая. А сегодня — как камень. Твердая. Я не знаю, что лучше.

Папа звонил. Я слышала, как мама сказала: "Не сейчас, Святослав. Дай мне время". Она назвала его по имени. Не "Слава", не "милый". Просто "Святослав". Как чужого.

Я боюсь, что он станет чужим.

Но я не скажу маме, что боюсь. У нее и так много страхов.

Мне десять лет. Я должна быть взрослой.

Завтра мы идем в новую школу. Я не хочу. Но улыбнусь. Для мамы.

Мама сказала, что у нее будет девочка. Еще одна сестра. Я рада. Но и грустно. Папа хотел мальчика. Он не получит мальчика. Получит еще одну девочку, которую не увидит.

Бедный папа.

Бедная мама.

Бедная я.

Пойду спать. Завтра трудный день».

Вера закрыла блокнот, спрятала под подушку.

Легла на спину, уставилась в потолок.

В потолке была трещина. Похожая на молнию. Вера смотрела на нее и думала: «Вот так и наша семья — треснула. И не заклеить».

Она закрыла глаза.

Слезы текли по щекам, но она не вытирала их.

Пусть текут. Пусть видят.

Она — живая. У нее есть сердце. И оно болит.

Я сижу в машине у дома Анастасии и не могу выйти.

«Porsche» стоит под старым кленом, листья сыплются на капот — красные, как кровь. Дворники смахивают их каждые несколько минут, я включил их на автомат, сам не заметил как. Дождь начинается — мелкий, противный, осенний. Он барабанит по крыше, создавая ритм, под который я медленно схожу с ума.

Анастасия бросила трубку.

«Прощай, Святослав».

Она никогда так не говорила. Она всегда цеплялась, требовала, угрожала, но никогда не прощалась. А сейчас — прощай. Конец. Точка.

Ирина ушла. Анастасия уходит. Я остаюсь один.

Как я дошел до этого?

Я смотрю на свои руки, лежащие на руле. Крупные, сильные руки, которые держали младенцев, которые строили бизнес, которые обнимали женщин. Теперь они пусты. Они не держат ничего, кроме этого кожаного руля.

Я вспоминаю, как впервые увидел Ирину. На первом курсе юрфака. Она сидела в аудитории, переписывала лекцию, и свет из окна падал на ее волосы — русые, густые, заплетенные в косу. Она подняла голову, и я утонул в ее глазах — карих, теплых, как шоколад.

«Ты кто?» — спросил я.

«Ирина», — сказала она и улыбнулась.

Я пропал.

Двадцать лет. Мы прожили вместе двадцать лет. Она родила мне трех дочерей. Она прощала мне командировки, задержки, холодность. Она верила в меня, когда я был никем. Она стояла за моей спиной, пока я становился кем-то.