Книга Измена. Вера, Надежда, Любовь, страница 47 – Елена Валерьева

И прости меня за то, что я сделал с тобой. За двадцать лет, которые ты отдала мне, а я их не оценил. За слезы. За боль. За одиночество.

Я люблю тебя, Ира. И буду любить всегда. Даже если ты никогда не ответишь.

Прощай.

Святослав»

Я перечитывала письмо трижды. Четырежды. Пять раз.

Слезы капали на бумагу, расплывались чернила, и буквы танцевали перед глазами, как листья в осеннем ветре.

Вера вышла из комнаты, увидела меня, подбежала.

— Мам? Что случилось?

Я протянула ей письмо. Она прочитала. Молча. Потом подняла на меня глаза — серьезные, взрослые.

— Он правда нас любит?

— Правда, — сказала я. — Всегда любил. Просто не умел показывать.

— А ты?

— А я — учусь прощать.

Вера обняла меня. Крепко, как обнимают только дети, когда понимают, что мир не черно-белый. Что любовь и боль ходят рядом. Что взрослые — не супергерои. Просто люди.

— Мам, — сказала она мне в плечо. — А можно мы съездим к нему? В деревню? На каникулах?

Я закрыла глаза.

— Можно, — сказала я. — Если ты хочешь.

— Хочу, — кивнула она. — И Надя хочет. И Люба. Папа — это папа. Даже если он дурак.

Я засмеялась сквозь слезы.

— Не называй папу дураком, Вера.

— Почему? Он и есть дурак. Но наш дурак.

И в этой детской, беспощадной мудрости было столько правды, что я перестала плакать. Вытерла глаза. Встала.

— Ладно, — сказала я. — Чай с пирогом? Я испекла яблочный.

— С корицей? — спросила Вера.

— С корицей.

Мы пошли на кухню. Люба уже размазала пластилин по столу. Надя нарисовала на обоях фломастером радугу — я не ругалась, потому что квартира съемная и обои всё равно менять.

Я смотрела на своих девочек — на их смех, на их шум, на их жизнь, которая била ключом, несмотря ни на что — и думала о том, что Святослав потерял.

Он потерял это. Шум. Беспорядок. Пластилин на обоях. Крики «мама, где мои носки». Бесконечные «почему» и «зачем». И любовь — ту самую, безусловную, которую дети дарят просто так, без всяких условий.

А мы? Мы не потеряли. Мы нашли друг друга. Заново. Без него.

Я налила чай. Порезала пирог. Села за стол.

За окном кружились желтые листья. Октябрь перевалил за середину. Скоро ноябрь, дожди, первые заморозки. А потом — зима. А потом — весна. А в апреле — роды.

Четвертая девочка. Я назову её Софьей. Соня. Мудрость.

Потому что мудрость — это не знать все ответы. Это знать, что ты справишься, даже если ответов нет.

Почтальон дядя Ваня — мужчина лет шестидесяти, с прокуренными усами и вечно насморком — стоял у подъезда Ирины и курил. Он только что отдал ей письмо — из деревни Осиповка. Он знал, от кого письмо. Он носил такие уже три штуки — сначала девочкам, потом самой Ирине.

— Бабы плачут, — сказал он себе вслух. — Мужики пишут. А я ношу.

Он затушил сигарету, выбросил в урну. Пошел дальше — разносить газеты, квитанции, рекламные проспекты. Работа у него была неблагодарная, но нужная.

Дядя Ваня знал много секретов. Знал, кто кому изменяет, кто разводится, кто болеет. Он носил не письма — он носил чужие жизни. Иногда это было тяжело. Иногда — смешно. А иногда — грустно.

— Письмо — оно святое, — говорил он своей жене. — Не смей читать чужие письма.

Она и не читала. Не интересно. У неё свои секреты были.

Дядя Ваня дошел до конца улицы, остановился у скамейки. Сел. Достал термос с чаем — жена заварила с зверобоем, от простуды. Налил в крышку, выпил.