Книга Измена. Вера, Надежда, Любовь, страница 50 – Елена Валерьева

Ирина посмотрела на меня. В её глазах — не злость. Жалость.

— Ты тоже прости себя, — сказала она. — Он не стоит наших слез.

Я проснулась.

В комнате было темно. Рядом спала мама — тихо, ровно дышала. Я смотрела в потолок и думала о сне.

Ирина простила. Во сне. Может, и наяву простит. Когда-нибудь.

Я положила руку на живот. Ребенок пинался — сильно, ритмично.

— Дима, — прошептала я. — Ты меня слышишь? Я тебя люблю. Даже если никто не любит меня. Я люблю тебя. Этого достаточно.

Ребенок затих. Успокоился.

Я закрыла глаза.

За окном моросил дождь. Питерский, бесконечный.

Но мне было тепло.

Впервые за долгое время.

Апрель.

Я сижу в родзале, сжимаю поручни кровати и дышу. Дышу так, как учили на курсах — глубоко, ритмично, через боль. Пот катится по лицу, волосы прилипли ко лбу, руки дрожат.

— Тужьтесь, Ирина Сергеевна, — говорит акушерка. — Еще немного.

Я тужусь. Из последних сил. Тело разрывается на части, и я кричу — громко, страшно, как будто выкрикиваю всю боль последних месяцев. Предательство. Страх. Одиночество. Отчаяние.

И вдруг — тишина.

Потом — крик.

Маленький, тоненький, требовательный крик новой жизни.

— Девочка, — улыбается акушерка. — Здоровая. Три килограмма двести. Пятьдесят сантиметров.

Мне кладут на грудь маленький теплый комочек. Я смотрю на неё — сморщенную, красную, с закрытыми глазками — и плачу. Плачу от счастья, от облегчения, от благодарности.

— Здравствуй, Соня, — шепчу я. — Здравствуй, моя мудрая девочка.

Она открывает глаза. Смотрит на меня. Серые — Святославовы. Но в них — мое. Упрямство. Воля к жизни. Свет.

Я целую её в лоб. Она пахнет молоком и вечностью.

В палату заходят девочки — Вера, Надя, Люба. Вера держит цветы — белые розы. Надя — воздушный шарик с единорогом. Люба — плюшевого зайца, своего любимого, которого она никому не дает.

— Мам, — говорит Вера, глядя на сестру. — Она красивая.

— Очень, — соглашается Надя.

— Маленькая, — удивляется Люба. — А почему она плачет?

— Потому что она новая, — говорю я. — Новички всегда плачут. Потом привыкнут.

Вера берет Соню на руки — осторожно, как самую драгоценную вещь в мире. Смотрит на неё. Потом поднимает глаза на меня.

— Мам, — говорит она. — А папа знает?

— Знает, — говорю я. — Я позвонила ему.

— И что он сказал?

— Сказал, что она похожа на меня. И что он рад.

— Он приедет?

Я смотрю на дочь. В её глазах — надежда.

— Не знаю, Вер. Может быть. Когда-нибудь.

Она кивает. Больше не спрашивает.

Мы сидим в палате — вчетвером, теперь уже впятером — и смотрим на Соню. Она спит, свернувшись калачиком, такая маленькая, такая беззащитная, такая совершенная.

За окном — апрель. Капель. Солнце. Первые листья на деревьях.

Моя жизнь началась заново. Не с чистого листа — лист был исписан чужими ошибками и моими слезами. Но я взяла новую ручку. И пишу.

Пишу историю, в которой нет принца на белом коне. Нет хэппи-энда в том смысле, который вкладывают в него романы. Есть я. Есть мои дочери. Есть любовь — несовершенная, но настоящая.

И этого достаточно.

Более чем.

Я ничего не помню. Ни боли, ни света, ни крика. Я помню только тепло. Тепло маминых рук. Тепло её голоса. Тепло, которое укутало меня, как одеяло, и сказало: «Ты дома».

Я не знаю слов. Я знаю только звуки. Мамин голос — низкий, усталый, но ласковый. Голоса сестер — высокие, звонкие, как колокольчики. Голос бабушки — скрипучий, как старая дверь, но родной.