Книга Душа, страница 85 – Алиса Селезнёва

Намекнуть прозрачнее я не могла. Но знала, кто может. На свой страх и риск я бегом направилась к Альбине. Савва бы и слушать меня не стал, но с ней я ещё могла договориться.

Найти младшую Пестереву оказалось нетрудно. Она, конечно же, пребывала в родильном отделении и, печально качая головой, смотрела на крохотного младенца, у которого на правой ноге не хватало двух пальцев.

— Мизинец сросся с безымянным, а указательный – со средним, – нараспев произнесла она, громко шмыгая носом.

Времени у меня не было, и, бросив беглый взгляд на рыдающую мать, я заставила Альбину повернуться к себе.

— Антон уехал, – затараторила я, – в Ч***. Работает в детском приюте. Дорожки чистит. Меня больше не видит. Не знаю, почему. Зато папа теперь верит в призраков. И верит Антону. Он видел меня. Пережил клиническую смерть и теперь верит. Нужно, чтобы они поговорили, но я не могу объяснить папе про Ч***. Ты можешь попросить Савву, чтобы он написал для папы записку.

— Антон сбежал от Саввы, а ты хочешь сдать его ему?

— У меня выбора нет. Потом разберёмся. Просто уговори и…

— Выбор есть всегда. Просто он тебе не нравится.

От переизбытка чувств я сжала зубы. Место, где раньше располагалось сердце, пронзила обида. Я что, школьница ей, чтобы меня учить? Не хочет – сама справлюсь. И резко развернувшись, я бегом выбежала из родильного отделения.

«Ну и ладно, – рассуждала я, скользя по заснеженному асфальту, – Времени, конечно, уйдёт немало, но я достучусь до папы. Буду тренироваться по чуть-чуть. Глядишь и получится. Получилось ведь тогда на Подлесной: и вентиль завернула, и дверь открыла, и окно разбила. Хотя тогда меня страх подстёгивал. И желание спасти чью-то жизнь. Сейчас стимулы слабее, но они всё равно есть. Папа должен встретиться с «Демидычем»! Встретиться и поговорить. После их разговора многое может перемениться. Сам «Демидыч» может перемениться от того, что ему наконец-то кто-то верит. Лишь бы найти способ. И побыстрее».

* * *

В конце января в город пришли морозы. Настоящие, трескучие и с ветром. Столбик термометра не сходил с отметки минус тридцать четыре градуса больше недели. В школах пришлось объявить дополнительные каникулы. Дворовые собаки выли от холода, и папа, ругаясь с соседями, пускал их в подъезд погреться и кормил дважды в день горячим мясным бульоном.

— Хоть какое-то доброе дело на старости лет сделаю, – приговаривал он, ставя на деревянный пол миски с едой. Самую маленькую и тщедушную собачонку он даже забрал к себе в квартиру. Слишком уж короткой выглядела её шерсть и худым тело.

Приёмыш почуял меня, как только оказался в прихожей. Оголил клыки и зарычал. Папа засмеялся и погладил его по коричневой морде.

— Свои. Свои. Это дочка моя. Она дурного не сделает.

Приёмыш послушался, но расслабляться не стал. Ухо держал востро. Спал на коврике под порогом, и как только я оказывалась рядом, поднимал голову и, глядя в глаза, начинал громко лаять.

— Эх, Саввы на тебя нет, – вздыхала я, жалея, что не могу попросить у него лапу. Собак я гладила только в деревне. У тёти Глаши их было двое. Кукла и Тишка. Она – темно-серая и кудрявая помесь болонки с дворняжкой. Он – чёрно-белый и пушистый не пойми кто. Оба маленькие. Оба в будке на цепи, но крикливые и любящие ходить в лес за грибами и ягодами.