Книга Бывшие. Кредит на любовь, страница 56 – Саша Девятова

— Где подписать? — спрашиваю я.

Артём достаёт из портфеля бумаги. Я бегло просматриваю. Всё чисто. Подписываю, не глядя, в указанных местах.

— Передай ей… — начинаю я и замолкаю. Что передать? «Молодец»? «Прости»?

Артём ждёт, его лицо — профессиональная маска.

— Передай, что я согласен. И что… пусть делает так, как считает нужным.

— Передам.

Он уезжает. Я остаюсь сидеть на крыльце, жадно затягиваясь уже не первой сигаретой. Дашка перечёркивает последнюю формальную связь между нами. Теперь у неё будут её деньги, вырученные от моих. А у меня — пепелище, слепая старуха и работа в храме, который она спонсирует.

Ирония ситуации настолько горькая, что хочется зарыдать или захохотать. Но я ничего не делаю. Просто сижу. Потом встаю, иду пилить половые доски для нового сруба. Каждый распил — это звук разрыва. Чистый, окончательный.

Вечером, когда уже темнеет, смотрю на дом Ильиничны. Она вяжет что-то под лампой. Простая, тёплая картина.

И вдруг понимаю: это и есть моя новая жизнь. Не та, о которой мечтал. Не та, которой боялся. Просто жизнь. С работой, с долгом, с тишиной. Без неё. Но и без той ярости и боли, что пожирали меня изнутри. Есть просто усталость. И странное, плоское спокойствие.

Может, отец Симеон прав. Может, это и есть тот самый покой, который обещают стены храма. Не счастье. Не забвение. А просто — возможность дышать дальше. День за днём. Удар топора за ударом. Поездка за поездкой.

И если где-то там, в своём городе, она находит свой покой в том, чтобы строить больницы и обновлять храмы… что ж. Пусть. У каждого свои способы залатывать раны.

Я смотрю на тёмное небо, усыпанное звёздами. Они холодные, безучастные, вечные. Как и эта тишина во мне. Тишина после битвы, которая проиграна, но после которой, как ни странно, всё ещё можно жить. Просто жить.

Который час уже пытаюсь заснуть, но глаза ни в какую не закрываются. Неровные доски белёного потолка давят сверху вниз, сейчас бы встать и начать хоть что-то делать, но что? Два ночи, тётя Валя за стенкой уже спит, а у старушек сон чуткий, начну по дому ходить — разбужу. Нет. Пусть спит, ей важнее, я просто буду лежать, пока не срубит окончательно.

Вдруг в соседней комнате раздаётся громкий глухой стук. Я вскакиваю с постели, сердце тут же ускоряет ритм. Из комнаты Ильиничны слышен шорох и короткий, болезненный стон.

— Тёть Валь? С тобой всё в порядке? Можно я войду?

Открываю дверь, а она лежит на полу у кровати, пытается приподняться, но правая рука не слушается, скользит по половику. Лицо перекошено, уголок рта подёргивается. Глаза мутные, полные животного страха.

— Голова… Лёша… всё плывёт…

Адреналин ударяет в виски холодной, чистой волной. Мысли сбиваются в одну чёткую команду: не паниковать, действовать.

— Всё, тёть Валь, всё, я тут. Сейчас помогу.

Аккуратно, но быстро подхватываю её на руки. Она лёгкая, как пучок сухих прутьев. Укладываю снова на кровать, олову на подушку. Глаза закатываются.

— Не спи! Тёть Валь, смотри на меня! — команда звучит резко, почти грубо, Ильинична моргает, пытается сфокусироваться.

Руки сами набирают номер участкового фельдшера из Светлого. Ту самую Ирочку. Голос в трубке сонный.

— Скорую вызывать бесполезно, она сейчас из райцентра приезжает, значит ждать врачей минимум час-полтора. Я сейчас сама приеду, ждите, померю давление, если что укол поставлю.