Книга Диагноз: влюблённость в ночном отделении, страница 4 – Ксения Амуровна

— Ветрянка — это святое, — пробормотала я, чувствуя, как жар поднимается от шеи к вискам. — Я в четырнадцать лет мазалась зелёнкой, как новогодняя ёлка.

Он рассмеялся — громко, по-настоящему, и тут началось. Приборы замигали, Настя в другом конце коридора обернулась, а я… я умирала. Потому что его смех делал то же, что и его голос: проникал под кожу, щекотал рёбра и таял где-то в районе поясницы. А потом — бац! — он шагнул ближе, его халат распахнулся, обнажив майку, прилипшую к прессу. Нет, это нечестно! Врачи не должны ходить с такими мышцами. Это нарушение трудового кодекса!

— Мэдди! — вдруг рявкнул он через плечо, не сводя с меня глаз. — Ты опять выключила аппарат ИВЛ? Я же говорил: красная кнопка не для тебя!

— Ой, извините, доктор! — завопила практикантка. — Я думала, это режим массажа!

Он закатил глаза, а я фыркнула — и тут же пожалела об этом. Потому что он повернулся ко мне с такой хищной ухмылкой, что у меня предательски подкосились ноги.

— Ты выглядишь... — он провёл пальцем по воздуху рядом с моим лицом, словно обводя контур. — Как будто готова взорваться. Переночуешь в ординаторской, если что?

Господи. Я так ярко представила себе эту картину: тесная комната, стол, заваленный бумагами, его руки на моих бёдрах, губы...

— Только если уберёшь скальпели, — выдавила я, сжимая папку, как щит. — А то мало ли. Ночью начнём играть в хирургический риск.

Он замер. Его глаза сузились, и в них вспыхнуло что-то опасное — как искра перед пожаром.

— Катя, я бы играл осторожнее, — сказал он тихо, почти шёпотом. — У меня отлично получается… разрезать всё по слоям.

Температура в коридоре подскочила градусов на двадцать. Мой халат вдруг стал тесен, а голос Насти, кричавшей про «пациента с трубкой в носу», доносился как будто из другого измерения. Он протянул руку, чтобы поправить мой воротник, — пальцы скользнули по ключице, и я вздрогнула. Всю меня. От плеча до бедра. Медленно. Как он вырезает аппендикс…

Стеллаж с пробирками рухнул где-то позади. Алексей резко отпрянул, а я чуть не отпрыгнула в сторону — и наткнулась на поднос с таблетками. Смесь аспирина и феназепама рассыпалась по полу, как конфетти.

— Ой, блин! — схватилась я за щёки, пылающие, как после лазерной эпиляции. — Я… я сейчас всё уберу!

Он присел рядом, собирая таблетки. Наши руки снова встретились — на этот раз у банки с «Первоцветом».

— Знаешь, что я думаю? — его голос звучал притворно серьёзно. — Нужно запретить тебе приближаться к аптечке. И ко мне. Ты слишком...

— Слишком что? — выпалила я, затаив дыхание.

— Слишком хороша в провокациях.

И тут я поняла: я проиграла. Его взгляд, медленный, томный, скользил от моих губ к груди и обратно, словно он составлял карту точек для будущей атаки. А я стояла как дура с рассыпанным феназепамом в руке и думала: «Вот бы он сорвал этот первоцвет в моей ложбинке…»

Ой, чёрт. Ой. Срочно нужно прокапаться чем-нибудь холодным. Желательно внутривенно.

— Катя, ты точно в порядке? — он приподнял бровь, явно наслаждаясь моментом. — Какой у тебя пульс?

— Сто тридцать, — честно призналась я. — Но я особый случай. Мне можно.

Он усмехнулся, поднимаясь, и потянулся — нарочито медленно, так что халат обтянул его спину, как вторая кожа.

— Держи себя в руках, Кулёмина. Мы же ещё не выпили тот кофе…