Книга Явление прекрасной N, страница 62 – Евгения Райнеш

Они нагрузили рюкзаки под завязки. Первые шашлыки в сезоне требовали тщательной подготовки. Взяли всё, что могло понадобиться, ещё и с запасом.

Это был один из тех прекрасных дней, воспоминания о которых остаются с тобой до самого конца жизни в мельчайших деталях. День, пронизанный первым жаром весны, клейкими, накануне выпущенными листочками, чувством, что всё прекрасное только начинается, а будет ещё лучше.

Эд с Микой как всегда добродушно переругивались всю дорогу, пока тряслись в пыльном загородном автобусе, Нира смотрела в окно и молчала, а Кайса… Гордей вообще не помнил, что в тот раз с ними поехала Кайса, пока отец не заговорил о ней. В воспоминаниях Гордея она проявлялась краткими фрагментами и всегда в связке с кем-то. Никогда сама по себе.

Они вышли у деревенского магазина, не стали тащить из города хлеб, который здесь был невероятно свеж и душист. Взяли сразу буханок пять, чтобы хватило на всю компанию до завтра, так как собирались переночевать на гордеевской даче.

Мика сразу оторвал большой ломоть, набил рот с довольной ухмылкой.

— Давыденков, — с деланной заботой сказала Нира, — подавишься.

Он покачал головой и высунул язык, облепленный белой кашицей.

— Фу-у-у, — скривился Эд. — Ты жрёшь, как свинья. Вернее, как боров. Жирный, вонючий боров.

Мика заржал, и каша из пережёванного хлеба забрызгала лицо Эда. Тот завопил от неожиданности и возмущения, кинулся на Мику.

— Стопэ, — заорал Гордей. — Вы сейчас всю хавку испортите, идиоты!

С этих чудиков станется затеять потасовку рюкзаками, набитыми обедом, ужином и завтраком. Деньги на продукты выдал отец. И немалые, между прочим.

— Маринад из шашлыков прольётся! Всё на хрен зальёт!

Эд остановился, вытирая забрызганное лицо. Мика счастливо хихикал, но не напоказ, отворачивался. Сам себе хихикал. Напоминание о хавке отрезвило. Тем более есть хотелось уже сейчас, а впереди маячили несколько километров просёлочной дороги по кромке густого леса.

До дачного посёлка они добрались через час. Шли бодро, стараясь прятаться от жары в тени разлапистых крон. Домик Гордеевых стоял наособицу от остальных участков, выделенных муниципалитетом ещё бабушкам и дедушкам нынешних школьников. Кто-то до сих пор, по многолетней традиции забивал заветные сотки картошкой и огурцами, но отец Гордея сказал, как отрезал: «Тут мы будем отдыхать. Тебе разрешается сажать только цветы. Не допущу, чтобы на огороде корячилась». Про цветы и корячилась — это относилось к маме.

Гордей был полностью и абсолютно согласен с решением отца.

Двор их дачи выглядел как настоящий цветник. Что-то ярко пламенело на кустах вдоль недлинной дорожки от калитки к крыльцу; что-то пышно выбивалось из круглых клумб, живописно обложенных колотым кирпичом, что-то приятно пахло, расползаясь по навесу над входом.

На заднем дворе стояли баня, сарайчик для всяких хозяйственных нужд и рыболовных снастей. Тут же пристроилась и мангальная площадка, а калитка открывалась прямо к речке. Перед сарайчиком отец вялил пойманную рыбу, она свисала гроздьями на снисках. На мангальной площадке сразу за изумрудным газоном теремком-крышей маячила домашняя коптильня.

И в этот раз отца они нашли там, на заднем дворе, его излюбленном месте. Возился с поленьями, мясо было обещано на «живых дровах».