Книга Последняя сказка Лизы, страница 120 – Евгения Райнеш

Ануш сделала едва заметный знак рукой, и уже пустые пиалы с негромким стуком стали возвращаться на место. Торжественная тишина прервалась, но чувство чего-то необычного, объединяющего всех этих людей и выделяющего каждого, как особую ценность мироздания, не прошло.

Под мягкий стук пиал в комнату вошли пятеро мужчин, и каждый из них нёс необычный и, очевидно, очень старый музыкальный инструмент.

Оказавшаяся вдруг совсем рядом со мной Тея шепнула: «Это гариби, сейчас будет музыка». Впрочем, об этом я догадалась и без неё.

— Что такое гариби?

— Музыканты. Они поют и играют только раз в год. В сезон большого снега. Слушай, это просто замечательно, — успела шепнуть мне Тея, и сразу по комнате поплыли зовущие за собой, печальные звуки.

Они мягко огибали всё, что встречалось на их пути, но проникали прямо в сердце, заставляя его стучать в унисон со своими кудрявыми переливами и перекатами. Бурлила горная река, то стремительно несущаяся по камням, то падающая водопадом с отвесной скалы. Щебетали птиц, а сквозь кроны древних кряжистых деревьев струилось флажолетами солнце.

Я снова сидела на прогретом камне, и то ли в музыке самой, то ли перед моими глазами блеснула искорка, и поняла, что это река сама принесла дары свои — кулон и… Шаэля? Музыка объясняла все, что происходило со мной, как только могла она. Не словами, а образами, которыми она щедро делилась, пытаясь открыть то, что таилось в самом сердце. Словно вытягивала истинные чувства и желания из самой глубокой глубины, не заставляла, а предлагала принять верное решение.

Это была очень древняя, очень странная и очень опасная музыка. Она откатывалась к прошлому, соединяя его с настоящим. И намекала на будущее, но лишь намекала.

Её слышали стены старинного храма, это она сопровождала сакральные служения прошлым богам. А затем, изгнанная из порушенных капищ, стала уделом бездомных скитальцев, не находящих дома и покоя. И служила, может быть, единственным утешением гонимых адептов уничтожаемой веры.

Я стояла сейчас перед музыкой совсем голая. На мне не было ни одежды, ни кожи, ни сухожилий, ни костей. Обнажённая душа с непривычки обжигалась о музыку, одновременно болезненно и сладостно. «Да» — подумала я, отвечая на вопрос, который мне никто не задавал. Собственно, в этот момент вообще не знала, чему сказала «да».

В тёмном окне, по ту сторону бытия, отделённой всего-навсего куском хрупкого стекла, на меня из ночи смотрели глаза. И я знала, чьи это глаза. А через мгновение уже не чувствовала ни холодный морозный воздух, ни порывы колкого ветра, ни режущего света хрустальных звёзд с бездонности небес.

Меня вынесло и музыкой, и зовущей силой, которой невозможно было сопротивляться, и бездной, только что открывшейся во мне. Мгновение назад я стояла у окна, обняв себя за плечи, чтобы защититься от потока, в который увлекают музыка и глинтвейн. А теперь оказалась на улице, в беседке, заметаемой снегом.

«Это аштаракский глинтвейн», — спасительно подумала я сквозь невыносимо томительное и приятное головокружение, чувствуя мягкие прохладные губы сразу всюду — на щеках, в уголках рта, шее, тёплой ключице.

А сквозь эту истому очень приблизительно доносилась трезвая мысль: «Хватит пенять то на кулон, то на глинтвейн. Тебе просто этого хочется. Вот и все». Я зацепилась за это уничижительное «вот и всё» и с трудом, но отстранилась. Уперлась руками в его грудь, отталкивая от границы, за которой заканчивается один человек и начинается другой. Попыталась заглянуть в его душу, но взгляд Шаэля был рассеянным, блуждающим. Кроме того, у меня самой все плыло перед глазами.