Книга Последняя сказка Лизы, страница 89 – Евгения Райнеш

Незнакомый огромный мужчина навалился на меня, забившуюся в угол кровати, шумно дышал, скручивал руки с такой силой, что запястья тут же загорелись огнём. Жарко шептал в самое ухо похабные, грязные слова. Тело не желало узнавать его, корчилось, отталкивало, отползало, и он вдруг оттолкнул меня, так что голова глухо стукнула о стену:

— Почему, сука, ты меня ненавидишь? Я же со всей душой. Противен тебе, да? Я же люблю тебя, а ты, тварь, так ко мне относишься.

Я уже ничего не понимала. Только происходило что-то страшное. Они сменяли друг друга каждое мгновение, шипели и кричали разными голосами, обжигали чёрно-сине-зелёном калейдоскопом глаз. Вместо садиста Генриха, кайфующего от сопротивления и слёз, появлялся комплексующий Алик. Затем прорывалась Берта, которая не удовлетворялась от физического насилия, она хотела проникнуть глубже: под кожу, в самый нерв.

— Ты уже с кем-то сегодня трахалась, дрянь? И я знаю даже с кем. Ты бы хоть душ приняла прежде, чем со мной ложиться…

Я молча глотала слезы, вжавшись в стену, боялась вызвать новый взрыв гнева. Хотя молчание тоже могло стать поводом для скандала.

— Молчишь? — появившийся Алик навис надо мной, голос его ломался от возбуждения, срывался в фальцет. — Я недостоин твоего внимания? Сейчас покажу, кто из нас двоих недостоин.

Уже Генрих схватил меня за руку, и, выворачивая её, поволок с кровати.

— Девочек ты всех разогнала, теперь отдувайся за них…

Я почему-то боялась только одного: что он начнёт меня бить по-настоящему. Так, как в фильмах о насилии мужчины-садисты бьют тех, кто взял на себя роль жертвы. Женщины в этих фильмах прятали сине-бордовые, опухшие лица, у кого-то были сломаны ребра или руки, пробиты головы.

«Этого я уже никогда не выдержу», — думала, закрывая лицо, — «тогда я сразу умру».

Вот это сознавала чётко: умирать вообще не хотелось. У меня были на жизнь другие планы. И, кстати, заниматься сексом вне желания в них совершенно не входило.

Внезапно злобные толчки сменили градус. Ладони Генриха уже обжигали кожу. Демон утробно урчал, одной рукой зажимая мне рот купюрой, второй спешно расстёгивал штаны. Видеть я, прижатая животом к полу, не могла, но чуть выше колен почувствовала упавший на меня брючный ремень.

— Лежи тихо, — засопел мне Генрих прямо в ухо, обдавая горячим дыханием. — Если не будешь дурой, тебе не будет больно. Ты же не будешь дурой?

Я кивнула. Генрих убрал руку от рта, сжал мою шею, и тут пронзила такая боль, что я подавилась застрявшими в горле звуками. Чтобы не кричать прикусила губу, и начала медленно отсчитывать про себя секунды. «Пять… Двадцать, двадцать один…».

Ощущала резь в глазах, которые вываливались из глазниц от напряжения, сердце панически колотилось, а разум расчётливо и методично вычислял варианты выхода из ситуации. А точнее сказать, там, на полу моей спальни, под пьяной тушей Генриха во мне начал созревать план побега. Я поняла, что утробно ухающий от удовольствия демон меня просто так не отпустит, а Влад уже ушёл навсегда и больше не вернётся. А без него мне здесь делать было нечего. Может, когда-нибудь я как принц на белом коне вернусь и спасу его. Но это будет когда-нибудь потом.

Он заснул сразу, отвалился, как насосавшийся клоп.

Влад… нет, теперь уже Генрих крепко спал. Тут же, на полу. Я выбралась из-под тяжёлой руки. Отползла от Генриха на четвереньках, пытаясь приглушать боль. Огромный раскалённый кол всё ещё терзал мои внутренности. Доползла до ванной, с наслаждением села на мраморную плитку. Холод успокаивал боль. Дверь я не закрыла, и в свете, льющемся из прихожей, увидела, как на запястьях наливаются синяки. Мелко и противно саднило порванный уголок рта. И… был порван не только рот. Чуть переместившись в сторону, я увидела на плитке тёмно-коричневую кровь.