Книга Этот мир не для нежных, страница 138 – Евгения Райнеш

Сана так старалась, что чувствовала, как её ресницы задевают о стекло. В этот раз осколок был бутылочный, зеленоватый, загнутый по краям. От этого мир потерял свои привычные пропорции. И ближние дома, и деревья в дальнем лесу — все они поплыли фантастическими кораблями в бирюзовой лазури расплескавшегося в бутылочном стекле моря. Качалась самой большой и надёжной бригантиной Цафе Тома, юркими маленькими лодочками суетились вокруг домики поменьше, вдалеке гордыми яхтами торжественно вздымали флаги-верхушки к небу лесные деревья. В этом корабельном великолепии Сана, владычица морская, направляла мировые потоки едва заметным движением пальцев. Чуть в сторону отклоняла стекляшку — и начинался шторм, заваливая пусть и неприхотливый, но устоявшийся порядок посёлка банхалов. Затягивались в вогнуто-выгнутую воронку лачуги, так не вовремя оказавшиеся на пути богини бутылочного стёклышка, неслышно стонали в рёве разбушевавшейся стихии обветшавшие заборы, уносились ветром в неведомые дали оборванными парусами штаны и рубашки Валика, вывешенные его мамой на заднем дворе...

Кстати, ой! Сана опустила руку с осколком. Коричневые штаны Валика и пара его серых рубашек без ворота, действительно, летели вдоль узкой улицы, подгоняемые порывом ветра. Вид у летящей вдоль лачуг одежды был несколько ошарашенный и в то же время дерзко-победоносный. Это Сана вполне могла понять — такое бывает, когда бежишь в какое-нибудь запретное место, и хмелеешь на бегу ужасом от собственной смелости. За штанишками Валика, трепеща от восторга, летели две лямочные ленты. За лямками неслась мама Валика, подпрыгивая на ходу и хватая руками воздух. Она пыталась догнать и вернуть на место пока ещё чистое бельё.

— Здрасте! — крикнула ей вслед Сана и сжалась от мысли, что кто-то поймет: это она опять вызвала сухую бурю в посёлке и его окрестностях. И мама Валика сейчас не отжимает маренго из ежевики, а, теряя драгоценное время, носится по улицам посёлка за штанами и рубашками сына. Подгоняемая ветром, который должен в данный момент будоражить бескрайнюю водную гладь, а вовсе не нести пыль, песок и сорванные с верёвок тряпки по единственной (а потому безымянной) узкой улице приюта изгоев.

Богиня бутылочного стёклышка глубоко вздохнула, и ветер, завихриваясь миниатюрными обрывками цунами, стал рассасываться так же внезапно, как и начался. Ушел туда, откуда Сана его каким-то образом вызвала чуть заметным поворотом стекляшки. Девочка знала, что никто в посёлке никогда не слышал о море, которое сама она видит словно наяву. Когда была ещё младше, пыталась говорить об этом ярком чуде, но быстро поняла, что её никто не понимает. Ни взрослые, ни дети ничего не знали о море. Как и о многих других, совершенно изумительных вещах, о которых она пыталась с ними говорить.

Если бы это была какая-то другая девочка, не Сана, то над ней непременно бы смеялись. Но каждый в компании имел в виду, что кулаки у дочери цафена жёсткие, а характер ­— твёрдый. И за спиной у Саны всегда стояла Лея, тихая и застенчивая, но поддерживающая сестру в любой ситуации. А ещё (и это было самым главным) отец девочек, цафен Том, один из самых устойчивых банхалов во всём приюте. Даже маленькие дети в посёлке знали, что под покровом ночи, чтобы заглушить постоянно грызущую изнутри тоску, крались в этот дом страдальцы. Выпивали, кляня себя за слабость, запрещённого настоя, и забывались до утра, обретая преступную временную цельность. Хотя бы на одну ночь. Почти все банхалы зависели от Тома, и авторитет его здесь, несомненно, сильнее влияния монахини. Где она, та монахиня? Кто её хоть когда-нибудь здесь видел? А цафен в приюте изгоев — царь, закон и бог.