Книга Этот мир не для нежных, страница 61 – Евгения Райнеш

— Пожалуйста, — крикнула она, все ещё сглатывая ком в горле, который никак не рассасывался с того момента, как старый кречет навсегда закрыл глаза, — пожалуйста, остановитесь!

Изобретатель, словно опомнившись, притормозил на минуту, дал ей подняться. Нетерпеливо подождал, пока Лив, охая, поднялась с колен, и опять потащил её непонятно куда. Высокие, тугие ветви хлестали по лицу, по ногам били те, что пониже и поковарнее. Лив чувствовала, что на тренировочные лерины штаны цепляется репейник, а в волосах застревает сухой лесной мусор — непонятного происхождения щепки, иголки, что-то мелкое и въедливое. Боковым зрением она скорее чувствовала, чем наблюдала, то, что происходит вокруг, но все равно было понятно — лес менялся. Деревья становились все объёмнее и мощнее, кроны закрывали теперь высь до такого сумрака, что становилось совершенно непонятно — день это или ночь, настолько далеко и беспросветно скрылось за этим мрачным потолком небо. Огромные, извивающиеся корни уже не просто торчали из земли, а дыбились над ней в причудливых переплетениях, создавали петли и арки в человеческий рост, а чем дальше углублялись Геннадий Леонтьевич и Оливия, тем выше, мощнее и фундаментальнее заплетались корни в замысловатые сооружения. Всё пронзительнее кричали птицы, и этот крик доносился откуда-то совсем сверху, словно верхушки исполинских деревьев держали птиц у себя в пленниках, не отпускали, обездвижили, спеленав тонкими ветвями крылья.

Это был уже совершенно незнакомый Оливии лес. Здесь почти не осталось лиственных деревьев, а мохнатые, игольчатые ветви, если и были, то ушли в немыслимую глазу высь. Кругом были только корни. Они извивались на ржаво-коричневой воглой земле, оставшейся без покрова. Почва была слежавшаяся, плотная, но комковатая, словно корни резко выстреливали из-под неё, взрыхляя дёрн. Это был уже лес корней, только и абсолютно корней, загадочный, ирреальный настолько, что разум отказывался принимать его существование в настоящем. Лес из снов или фантазий. Причём, не самых милых.

Опять невыносимо разболелась чуть успокоившаяся больная нога, Лив уже не ступала на неё, а практически летела, повинуясь цепкому захвату Геннадия Леонтьевича. Она совсем ни о чем не думала, полностью положившись на курс изобретателя. Все говорило о том, что он знал, куда они так стремительно направляются. «Этот мир не для нежных, Лив», — в голове девушки звучали мамины слова, и она, заперев боль на замок, старалась не думать о маме.

— Не для нежных, — то ли в свисте ветра на бегу показалось Лив, то ли спутник её вслух повторил прочитанный обрывок мысли, утверждая истину подуманного.

Эхо, гуля и перекатываясь, подхватило обрывок сказанных вслух слов, и понесло по невидимому коридору «нежных... нежных...», и, словно откликаясь на зов, внезапно всё вокруг вспыхнуло цветной какофонией, как будто одновременно зажглись тысячи лампочек. Цветовой шум был настолько громок и внезапен, что девушка зажмурилась от яркого света, ударившего в глаза. Изобретатель остановился. Лив с размаху врезалась лбом в его плечо. Не успела даже удивиться, только отметила, что плечо у него костлявое и монолитное. Очевидно, на её лбу будет шишка. Он же даже не поморщился, а выдохнул с чувством освобождения: