Книга Этот мир не для нежных, страница 62 – Евгения Райнеш

— Мы пришли, птица! Кажется, пока мы вперёди.

Лив огляделась. Корневой лес остался позади. Перед ними расстилалось безбрежное светло жёлтое поле, уходящее в горизонт и сливающееся там с небом.

— Дальше ты сама, — Геннадий Леонтьевич отпустил её руку, и даже оттолкнул Лив от себя. Девушка опешила:

— Куда? Почему?

— Я и так вывернул для тебя сферу, — изобретатель с досадой махнул рукой, словно Лив только и делала, что просила его об одолжениях. — Сколько мне с тобой ещё нянчиться?

— Но я не понимаю совсем ничего. Куда мне идти? Зачем? Что там?

Она показала на тонкую линию перехода, где жёлтое, остывая, переходило в слабое голубое, а затем наливалось синим по мере восхождения ввысь. Изобретатель крякнул, вздохнул, словно собирался что-то сказать, но только резко вынул что-то из кармана и быстро сунул Лив в руку. Затем развернулся и быстро побежал обратно, скрываясь в судорожном переплетении корней.

Лив, видимо, от отчаянья совершенно бездумно, повинуясь только инстинкту выживания, рванула за ним, но резкая боль в ноге подкосила её, и девушка упала. Тут все напряжение ужасных последних дней накрыло её, прорвалось наружу, опрокинуло сознание.

Она лежала на границе корневого леса и желтого бескрайнего поля, и рыдала так горько, безнадежно и в то же время сладко, как рыдают в детстве или во сне. Размазывала слезы грязными руками по чумазому лицу, физически чувствуя серые разводы, остающиеся под глазами, на щеках, стекающие к подбородку. То всхлипывала, то начинала тоненько скулить, то, наливаясь яростью, кричала в пространство, потрясая кулаками:

— Я же! А вы! За что?!

Наконец истерика, перевалив свой пик, начала выдыхаться, истончаться, сходить на нет. Бессильный протест затих, но затихла и Лив, её совершенно вымотал этот бесполезный всплеск отчаянья и негодования. Она в полном безразличии к тому, что творится вокруг неё, прижалась щекой к пыльной ржавой земле, скорчившись под открытым ярким, но бесстрастным небом в эмбриональный комок. Прикосновение лица к теплой, мягкой пыли успокаивало и даже тянуло в сон, в спасительный отдых. Последнее, что она успела заметить, это выпавшие из её рук солнечные очки. То, что на прощание сунул ей коварный дегенерат Геннадий Леонтьевич. А потом, как бы это ни было невозможно в данных обстоятельствах, Лив уснула.

Когда Оливия открыла глаза, светлой полоской зарева начинался рассвет. Небо, опрокинувшееся в ночь, пока девушка тяжело и беспросветно спала, уже светлело. По нему ползла, захватывая тёмную ткань ночи, светлая волна. Словно чашку густого молока вылили на тёмно-синюю скатерть. Белёсая волна растворяла спелые крупные звёзды, гроздьями свисающие с небосклона.

Резануло в глазах от непривычного буйства красок. Лив вспомнила про очки, которые ей оставил изобретатель, нашарила возле себя в траве, надела. Стало немного легче. Но, несмотря на такую непривычную красоту и невиданную яркость красок просыпающегося мира, Лив не пришла в восторг от созерцания ландшафта. Она поднялась с голой земли, на которой не то, чтобы спала, а валялась в забытье после истерики, в настроении уже не столь паническом, как накануне, но все равно безрадостном и растерянном. В придачу к невыносимо ноющей ноге, от ночи, проведенной на голой земле, болело всё тело. Глаза опухли от слёз, выплаканных накануне, и даже, несмотря на очки, в них всё равно резало непривычными соцветиями, чужая толстовка и штаны не по росту были грязны. Ещё и эти валенки...