Онлайн книга «Человеки»
|
* * * Родственники управились быстро. Деда обмыли, одели, уложили в гроб. А дальше? Никто понятия не имел – крещеный он, нет ли… Отпевать? Так хоронить? В любом случае, надо в Прохорово ехать, чего тут сидеть. Баба Маша робко стояла на крылечке своего домишки. Тихо надеялась, что ее позовут с собой… Но про нее никто и не вспомнил. Два здоровых мужика вынесли гроб, заколотили крест-накрест дверь и три маленьких окошка… Погрузились в телегу и уехали. А баба Маша еще долго стояла на своем перекосившемся крылечке, смотрела вслед. Мысли все были медленными, тягучими… Тяжело, как булыжники, ворочались в голове. Одна осталась… Одна… Одна… – молотком билось в сердце. А слез больше не было. Перекрестила вслед увозимого на телеге деда, развернулась и вошла в дом. Там села на кровать, посидела, послушала, как колотится сердце – одна… одна… одна… И горько расплакалась – даже попрощаться с дедом не дали… * * * Кое-как пережила одинокую тоскливую осень. Сашка стал приходить почаще, сидел за столом, рисовал что-то пальцем на старенькой скатерти… Молчали. Но так все-равно было лучше, чем совсем одной… Глаза у бабы Маши вовсе негодные стали, читать она уже совсем не могла, даже с лупой… Бормотала молитвы, какие еще задержались в ее памяти… А Сашка мучительно думал, куда бы ему пристроить бабу Машу. К себе взять нельзя – вечно пьяное семейство ее мигом со свету сживет… У отца Иннокентия спросить?… Жалко бабу Машу, очень жалко. * * * Однажды утром, дело было уже в начале декабря, баба Маша проснулась, полежала, подумала… Встала, и стала куда-то собираться. Сняла с полочки иконы, бережно завернула их в чистое полотенце, упрятала в большой целлофановый пакет. Туда же втиснула книги – Библию, Псалтирь, молитвослов. Несколько минут смотрела на фотографии сына, которые стояли на тумбочке под иконами. Но брать их не стала. Пусть в доме остаются. Открыла древний сундук, достала оттуда туго свернутый узелок. Огляделась по сторонам… Вроде все. Притащила из сеней саночки, уложила все собранное на них и туго обмотала толстой веревкой. Вышла во двор, подошла к своей любимой рябинке, полюбовалась – снегирей на ней – видимо-невидимо! Вынесла им из дома последнюю буханку хлеба, раскрошила… Окинула взглядом домишко, запущенный двор, посмотрела на совсем завалившуюся избушку Семена и впряглась в саночки. Старого Котейку посадила сверху, укутала дырявым шарфом. Накинула длинную веревку на грудь, в руки взяла лыжные палки. Жучок бежал рядом самостоятельно… Отошла немного, оглянулась в последний раз на родную Снегиревку, попрощалась… И отправилась в путь. Она шла в Прохорово – умирать. В узелке из сундука была "похоронная" одежда. А Олежкины фотографии оставила дома потому, что их или сожгут, или с ней в гроб положат. Она этого не хотела. * * * Весь день ушел у нее на то, чтобы добраться до села. Добрела совсем уже без сил, бросила лыжные палки в снег, стянула с себя веревку от саночек и буквально упала на крыльце церкви. Там ее и обнаружил столетний псаломщик Петр. Позвал батюшку. Отец Иннокентий как раз дочитывал вечернее правило. Услышав, что возле церкви прямо в снегу лежит баба Маша, все бросил и побежал к ней. — Батюшка, – еле слышно прошелестела баба Маша, – я помирать пришла. Исповедуй и причасти… |