Онлайн книга «CoverUP»
|
— Глупости, — сказал вслух сам себе Ларик, отгоняя ночное видение. Глянул на окно, в открытом пространстве распахнутых стекол все ещё клубилась густая южная ночь. Сгущенная темнота сбила в одуряющий аромат запах цветов, что росли и у него в палисаднике, и вокруг у соседей. Это был как бы мамин завет — каждый год сажать однолетники, и не давать пропасть многолетним цветам. Ларик, несмотря на всю свою поглощенность работой и внешним пофигизмом, старательно сохранял дом в том виде, что было при маме. Так было похоже, что её дух не уходит из его жизни, и продолжает оберегать его, Ларика, от кошмаров. Цветочный аромат ночных фиалок, махровых левкой и душистого горошка, соединившись в единую душистую отдушку, и в этот раз быстро отогнали ночные видения. Ларик полежал ещё немного, успокаиваясь, вдыхая этот мощный отгонитель духов. Никакие страсти не проникнут в дом сквозь душистый барьер, поставленный ещё мамой. На веки вечные. Тем не менее, страх, уже совсем было собиравшийся оставить его, как только Ларик понял, что все случившиеся было не на самом деле, а во сне, уходить передумал. Потому что в ночной тишине на самом деле что-то шуршало, двигалось и сопело. Звук, который сначала мастер не услышал из-за того, что невероятно гулко колотилось сердце, шел то издалека, с улицы за оградой, то казалось, что кто-то ходит под окнами, то скрип половиц раздавался уже из кухни. Эти пугающие шорохи и звуки не имели никакой логики, потому что происходили сразу и там, и там одновременно. От этого казалось, что спальню Ларика сразу несколько неведомых существ окружают со всех сторон. Только что им может быть нужно от мастера татуажа? Наверное, что-то очень важное, настолько важное и необходимое, что он даже подумать, даже представить себе этого не мог. Постепенно скрипы и шорохи объединились, стали перерастать в гул, который из глухого и едва ощущаемого становился все звонче и явнее. Постепенно гул, берущий в кольцо сжавшегося, к сожалению, в достаточно заметный комок под одеялом, Ларика, обрел ритм и значение, в нем стали проступать отдельные слова. «Эни, бэни, рики, таки, Я иду к твоей кровати….» Слова складывались в песню, и мастер её услышал. Она была очень похожа на шипящую припевку из сна, но все равно какая-то другая. Шипение заменилось на скрип и скрежет, постепенно смягчающиеся и переходящие в обволакивающий гипноз ужаса: «Эни, бэни, рики, таки, Я иду к твоей кровати Буль, буль, буль, кораки, шмаки. Обложу тебя я ватой Ноки, роки, риглез, руди Не услышат криков люди. Кровью пропитал матрац Эус, бэус, дэус — батц!» Ларик приподнял одеяло, поддернул вверх край белой в мелкий ситцевый цветочек простыни и попытался в тусклом свете, доносящемся от далекого уличного фонаря, рассмотреть цвет матраца. Видно было не очень хорошо, но ничего особенно Ларик не заметил. Тем не менее, жуткая в своей глупости песня у него в голове то приближалась, то удалялась, словно некто, посылающий ему сигналы, ходил кругами. Все в том же тусклом свете общественного фонаря по стенам спальни заплясали какие — то непонятные тени. Мастеру то казалось, что это его согнутый на кровати профиль преломляется в свете, сочащемся из полураскрытого окна, то чудились отражения какого — то нереального существа, высовывающего морщинистую, переплетенную венами и сухожилиями шею, из панциря черепахи. |