Книга Лагерь, который убивает, страница 19 – Валерий Шарапов

Глаза тоже прежние, большие, но наполовину скрыты веками и смотрят по преимуществу вниз. Нос кривится на сторону — получил-таки от кого-то наконец, давно пора. Зато верхняя губа по-прежнему вздернута, как у балованной барышни, и углы рта курьезно приподняты, не провисли шнурками вниз, как у многих с возрастом. И по-прежнему весь накрахмаленный, отглаженный, неимоверно славный. Он всегда был невыносимый чистюля — внешне. Интересно, как со внутренней чистоплотностью теперь?

Раньше было очень плохо. Паша, ее выкормыш, любимый ученик, талантливый хирург, смелый ученый, проявил себя бездушным чертом, бессердечным наблюдателем. Черствое, заплесневелое существо.

Маргарита отложила бумаги, глянула прямо, зло:

— Итак, откуда?

Паша смиренно доложил:

— С Дальнего Востока, — и тотчас подчеркнул: — Я не по своей воле. Я не знал, что… ну что несчастье с клещами у вас тут. Я никогда бы не решился…

— Кто тебя спрашивает?!

— Вы ведь злы на меня, да?

— Да.

— До сих пор?

— Что-то изменилось во врачебной морали?

— Нет, ничего, но ведь война…

— Война что-то изменила в морали?

— Во мне изменила. Потому я надеялся на снисхождение, да… впрочем, вот рекомендации, характеристики. — Он потащил из внутреннего кармана пиджака разнообразные листки, какие-то без разрешения выкладывал на стол, какие-то протягивал, чуть ли не с мольбой.

Шор смотрела молча, уложив подбородок на сплетенные пальцы, — и Серебровский сник, повесил голову. «Надо же, седины не видать и волосы не поредели. Где он отсиживался все это время?» Маргарита потерла переносицу, заговорила, глядя в сторону:

— Бумаги могут подтвердить лишь то, что ты по-прежнему способен выставляться в лучшем виде.

— Не только выставляться.

— Заткнись.

Он подчинился. Она резко встала, отодвинув стул:

— Серебровский, ты интригами пробрался ко мне на кафедру, обойдя более достойных соискателей.

— Да, но потом вы меня хвалили.

— Повторяю: ты талантлив, — двусмысленно подтвердила она.

Маргарита подошла к окну, достала из кармана сигарету. Серебровский метнулся, выхватил зажигалку — красивую, черную с золотом, почему-то смешался, спрятал ее. Достал спички. Его пальцы, мелово-белые, идеальный инструмент хирурга, который всегда при себе, дрожали так, что женщина придержала их. Прикурив, Шор резко спросила:

— Что, так и осталось? Хронический?

— Да.

— Пьешь?

— Нет.

Маргарита, усмехнувшись, выпустила дым в сторону, продолжила:

— …И тебе показалось мало просто влезть на кафедру. Ты нацелился на наше семейство. Ты принялся очаровывать мою дочь.

— Маргарита Вильгельмовна…

— Девятнадцать лет.

— Я настаиваю на том, что не виноват. Но вы…

— Нет, не верю.

Серебровский проговорил тихо, упрямо:

— И все равно я не виноват. И это было до войны. Я воевал, попал в плен, бежал, потом оказался в лагере. Я не жалуюсь, но получил свое, полную шапку. А вы сейчас больно препарируете прежнего.

— Не смей мне указывать, что делать.

— Обо мне нынешнем вы ничего не знаете.

— Это-то и пугает.

— И штрафники исправляются.

— Штрафники не исправляются, они искупают вину кровью.

Серебровский вздохнул:

— Искупил ли — не знаю. Но я работал в лагерном лазарете, когда начался мор. «Ускоренная убыль» — так это проходило по отчетам, само собой, «невыясненного происхождения» — кому это интересно. Коновал умер одним из первых, я остался в единственном лице — и фельдшер, и медбрат, и патологоанатом.