Книга Лагерь, который убивает, страница 20 – Валерий Шарапов

— Какая обширная практика.

— Очень злая ирония, — мягко заметил Серебровский. — Но позвольте добавить: я и сам чуть не умер, ведь меня некому было выхаживать. Я гнил на сене под шинелькой и, знаете, думал о вас…

— Польщена.

— …о том, как вы рассказывали про умирающего Пирогова. Представьте, я умирал и записывал. Лихорадка жрет, ползет от пяток к сердцу, а у меня ни страха, ни мыслей, только чистое наблюдение. Вот вирус прокладывает дорожки по нейронам, как червяк по древесине. Вот один участок мозга отключается — и я перестал узнавать лица, вот другой — я забываю слова, вот третий — рука уже чужой предмет. Я почти разрушился — и все равно вернулся…

Маргарита прервала:

— Ошибаешься. Ты сдох и разложился, и давно.

— За что же вы так…

— За все. И за дочь. И за Настю. Ивлеву, помнишь такую?

Он уронил голову:

— Да. Вы правы, вы, несомненно, правы.

— Да, я права. Ведь это ты, ты подговорил ее опробовать твою чудо-сыворотку.

— Так я и себе ее ввел, — напомнил он, — ведь была необходима выборка, чтобы были данные о проводимости и у женщин…

Маргарита не выдержала:

— Заткнись! Ты стоишь передо мной, ждешь признания? Ты жив и здоров, только ручки трясутся, а она лежала в параличе до сорок второго! Бомба угодила в дом, мать скончалась от разрыва сердца, Настя — от голода.

— Я не знал.

— Золотая девочка, талантливей, умнее, честнее тебя — ее нет, а ты целехонький, жаждешь аплодисментов.

— Я жажду прощения. Я хочу работать и заслужить его… но все вздор. Так. — Он встряхнулся, заговорил уже по-иному: Я вас не убедил — и точка. Понимаю. Такое не прощают и не забывают. Теперь вот что: вы вправе подать докладную, меня отзовут. Взамен никого нет. И Знаменскому, который меня рекомендовал, не поздоровится — а ведь он для нашего дела весьма полезный человек. Толкач, извините, до мозга костей.

Хотелось одного — отхлестать по щекам так, чтобы заткнулся и не смел больше рта своего раскрывать. Но главврач Шор не дура. И Паша кто угодно, только не дурак. И не болтун. И потому она молчала.

— Никого не пришлют, — повторил Серебровский, — все, сказанное вами, — ваше субъективное ко мне отношение. Повторить этот монолог в управлении вы не сможете — вы и себя тем самым запятнаете. Я же был ваш аспирант.

Много всего горело на языке, лежало под сердцем, нарывало все эти годы. Но, во-первых, он был прав. Во-вторых, снова по коридору топали, а вот и заколотили в дверь:

— Маргарита Вильгельмовна, вы тут?

Сгоряча она ответила резко:

— Где ж еще! — но тотчас спросила: — Что случилось?

Старуха Лия из-за двери доложила:

— Ничего нового. С тем же.

— Состояние?

— Нестабильные.

Шор, открыв шкаф, бросила Серебровскому халат:

— Переодевайся и за мной.

«Посмотрим, не осталось ли что полезного от “того” Паши», — и она все-таки пропустила его вперед по коридору, точно давая фору.

Недели летели за неделями — да, именно так: летели, не проползали тяжелым, изматывающим мороком. По-прежнему не было помощи, не привезли на собаках через пролив чудо-сыворотку — но стараниями Знаменского не иссякали сульфидин, стрептоцид, глюкоза и прочее базовое. Не приходилось, как раньше, распределять скудные ресурсы стратегически: тому — последнюю ампулу кофеина, тому — стрептоцидную пыль в молоке, тому — универсальную аскорбинку для поднятия духа.