Книга Николай. Спасти царя, страница 39 – Анна Милова

Долли и Аликс тоже надели простые сарафаны и лапти. Головы повязали светлыми ситцевыми платками. Его самого, к неуместному его веселью, которое он пытался скрыть, переодели в крестьянскую рубаху и шаровары, расчесали на прямой пробор волосы и наклеили бороду. Долли одна орудовала всем, как заправский театральный костюмер.

Немногие их вещи уложили и узлы и саквояжи. Там же лежали и новые их документы. Все запаслись в дорогу прочными кирзовыми сапогами.

На рассвете третьего дня они спустились тем же тайным, соединяющим особняки Громова и Ипатьева подземным ходом, на конюшню, и улеглись на устланное мягкой соломой дно двух широких телег: в одной из них разместились дочери, в другой они с Аликс и Долли с Алексеем. Сверху их накрыли покрывалами и набросили ещё несколько лёгких мешков с соломой. Юровский, Войков и Белобородов в надвинутых на лоб картузах сели управлять лошадьми на козла. Под длинными, льяными рубахами у пояса каждого висел маузер в кобуре.

— К вечеру там будем, опосля телеги оставим в деревне, а сами пойдём по лесу, да потом ещё пару вёрст по болоту, — говорил Белоородов. Он, родившийся в Екатеринбурге, знал все окрестные тайные дороги. — Так и выйдем аккурат к станции.

Телеги выехали со двора и покатились по дороге, поднимая клубы жаркой июльской пыли.

Нет, как ни готовился он к этому дню, как ни ожидал его, но, как это всегда и бывает, предугадатьтакую развязку никак не мог. Но к изумлению своему, он не ощутил в тот миг ничего необычного — не пронеслась перед глазами вся его жизнь от рождения до сего дня, как пишут в романах, и не раскололся мир на «до и после», как у Достоевского, которого он так и не сумел осилить и понять; и не рухнул потолок в той маленькой подвальной комнатке, где над ними, наконец, свершился «акт возмездия».

— Да воксереснет Бог и расточаться врази его… — молил он в те мгновения.

Всё прошло так обыденно, что он не мог в это поверить. И даже его сердце «осталось на месте». Но к стыду его болело оно сейчас не за Родину: он не опасался за то, что с ней будет и в какие руки он её передал — большевики лишь исполнили его давнюю мечту. Всё равно страна выплывет из этой смуты и возродится, «как феникс из пепла» и даже ещё мощнее, чем прежде. Разве когда-то это было не так? Беспокоило его только своё будущее — будет ли оно таким, как прежде, когда за него всё решали, а он не смел ничего возразить, или он, наконец, сможет сам выбрать себе судьбу? Ему вдруг, как никогда захотелось остаться одному, уйти, куда глаза глядят и поселиться в таком уголке России, где его никто никогда не узнает и не найдёт. Если смог сделать так его прадед Александр I, то почему не сможет он? И он будет жить там, как всегда и мечтал — много молиться и работать на земле.

Мало думал он и о судьбе своих детей — они молоды, здоровы и тоже, наконец, свободны. Тянула его, как ярмо за шею только боль за жену. Это была уже даже не привычка и не большая любовь — он не испытывал к ней сильной страсти даже в молодости. Просто в отличие от других женщин он ощущал себя с ней, как с maman — защищённым и почему-то очень виноватым. А с началом войны, измотанный её истериками, он к своему ужасу подумывал и о разрыве с ней, но революция не дала ему совершить этот грех. Это был знак — нужно нести этот крест до конца. Ему было жаль дочерей — к своему женскому «осеннему» возрасту Аликс всё чаще раздражалась на своих цветущих девочек. Смотреть на это было невыносимо — с безумными, вытаращенными, глазами, всю пунцовую, её в такие минуты просто трясло изнутри. Но он молчал, он был только шестым её ребёнком.