Книга Якудза: преступный мир Японии, страница 73 – Джейк Адельштейн

Утром, собирая сумку и ища костюм, я чувствовал, что весь год пошел насмарку. Это был вообще не такой год, какой я планировал. Неужели я оказался в параллельной вселенной?

Начиналось все отлично. В начале года я еще наслаждался результатами публикации «Пороков Токио». Я выступал в университетах. Я общался с инвестиционными банкирами – за определенную плату. Я часто путешествовал между Соединенными Штатами и Японией. Я даже поехал в Сан-Франциско, чтобы увидеться с Михиль. Ее охотно зачислили в Университет Монтерея. Она находилась в стадии ремиссии. Похоже, лейкемия проиграла ей битву, хотя я знал, что не должен так говорить; эта фраза звучала нелепо. Рак – не противник, у него нет разума.

Мы с Михиль отлично провели время: например, посетили Ночной музей Сан-Франциско. Музыка, выпивка, доступ в аквариум – что еще нужно? Мы с Михиль вдоволь натанцевались, и она отлично изображала тонущую Ариэль, что, может быть, было и глупо, но меня повеселило. Мы хором спели «Под водой».

Но как говорит мой отец, никому не везет вечно.

В феврале 2011 года, когда я пробыл в Японии уже несколько недель, мне написала Михиль:

«Джейк, угадай, что я тебе скажу? Хотя я уверена, что уж ты-то угадаешь. Лейкемия снова тут как тут. Думаю, мне придется вернуться в Японию, потому что страховка может не покрыть расходы».

Судя по этому письму, она держалась, но когда мы с ней говорили по телефону, я услышал в ее голосе отчаяние. Я как мог постарался заверить ее, что все будет хорошо. Главное, что она выжила.

— Мы с тобой всегда будем работать вместе, – пообещал я ей. – Думай об этом как о прекрасной возможности вернуться к работе и получить кучу денег за комплексную проверку.

Пока дела шли хорошо. Шок Лемана чуть подорвал ситуацию, но к 2011 году люди вновь начали инвестировать в японские компании. Мне предстояло много работы. Работы, которую могла бы разделить со мной Михиль. Вот только теперь выяснилось, что она будет в больнице.

В феврале я еще не думал, что и сам буду проводить столько времени у врачей.

Так вот, в шесть часов вечера, в свой день рождения, я лежал на столе в тускло освещенном кабинете очень модной клиники и слушал, как три врача обсуждают наилучший возможный способ удаления 3,6-сантиметровой опухоли из моей печени. Опухоль находилась близко к главной артерии, почти торчала наружу, поэтому они чувствовали, что чем скорее они смогут предотвратить ее распространение, тем больше шансов, что она не даст метастазов, если этого еще не произошло. Как это часто бывает в Японии, никто из них, похоже, не знал, что я говорю и понимаю по-японски.

Я не очень-то стремился, чтобы они об этом догадались. Я хотел знать всю правду без прикрас. Японские врачи никогда не говорят пациентам, что у них рак. На то есть причины. Врачи боятся, что, узнав правду, пациент в отчаянии покончит с собой, хотя лечение и возможно. Само слово «ган» (рак) лишит его всякой надежды. И, как это ни странно, родственникам сообщают о результатах раньше, чем пациенту.

Так было с моим тестем, но я – не мой тесть. Мне нужно было как можно точнее знать о том, что происходит и какие у меня варианты. Поэтому с того момента, как я вошел в клинику, записавшись на прием за несколько дней вперед, я старался держать рот на замке и прилагал все усилия, чтобы говорить только по-английски.